Улица-магазин

Петровские линии (Петровка, 18 - 20) выстроены в конце XIX века по проекту архитекторов К. Шестакова и Б. Фрейденберга.
Этот комплекс далек от классических форм. Он - пряничная эклектика раннего российского капитализма.
В 1874 году группа далеко не бедных граждан под названием "Товарищество Петровских линий" скупила огромный участок земли и соорудила там два одинаковых дома - с номерами, магазинами, квартирами - и проезд, который подарила городу. Впрочем, это был подарок не без умысла - иначе как бы покупатели и прочие клиенты посещали б здешние учреждения?
А учреждения здесь были самые разнообразные. Сергей Дурылин вспоминал: "В Петровских линиях существовал магазин издательства "Посредник", основанного Л.Н. Толстым и выпускавшего книжки для народа по самой дешёвой цене - от одной копейки за экземпляр. Цена на обложках не печаталась. Бывало, поутру сидишь в магазине, отбирая себе книги, и видишь необычайных посетителей: какой-нибудь плохо одетый и недообутый человек с алкоголическим складом физиономии тоже отбирает книжки - рассказы Льва Толстого или Горького. Продавщица Ольга Павловна со знаменитой фамилией Ломоносова пересчитает отобранную странным покупателем дюжину книжек и спросит, улыбаясь:
- В кредит?
- Попрошу в кредит, - поклонится недообутый человек, и через пять минут его можно видеть между Ильинскими и Владимирскими воротами. Он предлагает свои книжки прохожим, аппетитно их анонсируя:
- Новый рассказ графа Льва Николаевича Толстого! Новейшее произведение Максима Горького! 5 копеек!
Прохожий, спеша по делам, на ходу протянет пятачок и на ходу же получит рассказ Льва Толстого... только не новый, а давным-давно имеющийся в собрании сочинений Толстого. Но что за беда! Во-первых, далеко не у всех имелось это собрание сочинений, стоившее в издании графини рублей 15, а, во-вторых, какой же из рассказов Толстого не нов вечной новизной гения?
...Я знал в лицо, а некоторых и не в лицо, десятки таких "бывших" или "полубывших" людей, знал подростков без отца, без матери, без роду без племени, которые изо дня в день, из месяца в месяц кормились "новыми рассказами" Льва Толстого..."

* * *
Колоритной была эта улица во все времена года. Но особенно зимой, ранней весной. Владимир Гиляровский вспоминал: "Пораздумав, решил отправиться в "Россию", которая прежде называлась татарским рестораном. Ее держали татары, а потом снял необыкновенно толстый грек Венизелос или Владос - не помню точно имени. Он надвигался своей громадной тушей на гостя и гудел сверху, так как толщина не позволяла ему нагибаться.
- Позалуста. Цудак по-глецески. Позалуста. Тефтели из филе, а-ля Владос (или Венизелос, не помню), - рекламировал он меню.
Я остановился на тефтелях, но когда еще раз поднял глаза на Петровку, то решил идти завтракать домой.
Петровские линии, самая чистая улица Москвы, единственная тогда покрытая асфальтом, напомнила мне легенду о Вавилонском столпотворении в момент, когда после смешения языков строители разбежались и нахлынувшие аборигены начали разбирать леса и сбрасывать нагроможденные одна на другую каменные глыбы.
Я стоял и дивился. Грохали лавины снега. На крышах обоих домов с десяток рабочих, привязанных веревками к трубам, лопатами двигали и рушили вниз громады легко сползавшего снега...
По обе стороны тротуары были отделены от середины улицы снеговыми хребтами. Проезда не было, а проход, не без риска, конечно, был по самой середине мостовой. У подъезда ресторана два швейцара в картузах с золотыми галунами прокладывали лопатами путь, просекая траншею поперек снегового хребта. Я шел домой".
Кстати, выбор Гиляровского был необычен. Ресторан "Россия" славился в первую очередь не судаком, и не тефтелями, а выпечкой - в первую очередь, конечно, пирожками. Их изготовитель, повар А. Курбатов вспоминал: "Я должен был выпускать сотни слоеных пирожков в форме книжечки с девятью вот-вот готовыми раскрыться листочками. Были пирожки и другого сорта: "маленькие, размером с большой палец руки, жаренные во фритюре. Их очень любили посетители и брали нарасхват. Делал я еще и крохотные ватрушечки из сдобного теста, величиной не больше серебряного рубля. Эти ватрушечки, как говориться, сами в рот летели и таяли от одного укуса".
Впрочем, Владимир Алексеевич особенным гурманом не был - пищу предпочитал простую, но при этом доброкачественную.

* * *
Среди богемы (и московской, и санкт-петербургской) славилось заведение "Элит". Поэт Дон-Аминадо вспоминал: "В кафэ "Элит", на Петровских Линиях, молодая, краснощекая, кровь с молоком, Марина Цветаева четко скандирует свою московскую поэму, где еще нет ни скорби, ни отчаяния, и только протест и вызов - хилым и немощным, слабым и сомневающимся.
Ее называют Царь-Девица. Вся жизнь ее еще впереди, и скорбь и отчаяние тоже.
Кафэ "Элит" - это кафэ поэтэсс.
На эстраде только Музы, Аполлоны курят и аплодируют.
Кузьмина-Караваева воспевает Шарлотту Кордэ.
Еще никто не знает, кто будет российским Маратом, но она его предчувствует, и на подвиг готова.
Подвиг ее будет иной, и несказанной будет жертва вечерняя.
Не на русской плахе сложить ей буйную голову, а в неслыханных мучениях умирать и умереть медленной смертью в концентрационном немецком лагере в Равенсбруке.
В антологии зарубежной поэзии останутся ее стихи, в истории русского изгнания - светлый образ Матери Марии, настоящий, неприукрашенный образ отречения и подвижничества".
Этим список поэтесс "Элита", разумеется, не ограничивался: "В галерее московских дагерротипов, побледневших от времени, была и Любовь Столица, талантливая поэтэсса, выступавшая на той же эстраде в Петровских Линиях.
Несмотря на шутливый вердикт Бунина -

А столица та была
Недалеко от села...

- в стихах ее звучали высокие лирические ноты, и была у нее своя собственная, самостоятельная, и по-особому правдивая интонация.
Умерла она совсем молодой - у себя на родине, в советской России.
Последним аккордом в этом состязании московских амазонок была жеманная поэзия Веры Инбер, воспевавшей несуществующий абсент, парижские таверны, и каких-то выдуманных грумов, которых звали Джимми, Тэдди и Вилли.
На настоящий Парнас ее еще не пускали, и на большую дорогу она вышла позже, дождавшись новой аудитории, новых вождей, и "новых песен на заре".
Никаких звездных путей она не искала, но, обладая несомненной одарённостью, писала манерные и не лишенные известной прелести стихи, в которых над всеми чувствами царили чувство юмора и чувство ритма.
Миниатюрная, хрупкая, внешне ни в какой мере неубедительная, - недоброжелатели называли ее рыжиком, поклонники - златокудрой, - она, помимо всего, обладала замечательной дикцией и знала толк в подчёркиваниях и ударениях.
Читая свои стихи, она слегка раскачивалась из стороны в сторону, сопровождая каждую цензуру притоптыванием маленькой ноги в лакированной туфельке.
В стихах чувствовались пружины, рессоры, покачивания шарабана, который назывался кэбом.

Милый, милый Вилли! Милый Вилли!
Расскажите мне без долгих дум -
Вы кого-нибудь когда-нибудь любили,
Вилли-Грум?!
Вилли бросил вожжи... Кочки. Кручи...
Кэб перевернулся... сделал бум!
Ах, какой вы скверный, скверный кучер,
Вилли-Грум!

Не прошло и года, как Вера Инбер сразу повзрослела.
Побывав в Кремле у Льва Троцкого, вождя красной армии и любителя жеманных стихов, она так, одним взмахом послушного перышка и написала:

Ни колебания. Ни уклона.
Одна лишь дума на челе.
Четыре грозных телефона
Пред ним сияют на столе...

Кто знает - может быть, когда б не это странное кафе, российская литература сложена была бы несколько иначе.

* * *
Петровские линии при всех властях слыли предметом роскошным. Не удивительно, их в первую очередь снабдили электрическими фонарями. Николай Телешов вспоминал: "А на электричество, или, как тогда называли, "яблочкого освещение", - на эти немногие фонари, поставленные для пробы в Петровских линиях и на Каменном мосту, сбегалась глядеть как на чудо вся Москва".
Ему вторил и предприниматель Н. А. Варенцов: "Произвело большой шум между москвичами освещение проезда Петровских линий электрическим светом по способу первого изобретателя Яблочкова, создателя новой эры освещения. Многие приезжали посмотреть освещение Яблочкова из дальних провинций и проверить: не врут ли газеты, описывая электрическое освещение. Это изобретение считалось вроде чуда".
Петровские линии сохранили свой стиль и при нэпе. В 1920-е здесь действовал самый шикарный в Москве ресторан - "Ампир" - метрдотелем здесь служил сам знаменитый Иван Тестов. Как-то в него пожелала отправиться Нюша Никритина, супруга поэта А. Мариенгофа. И Анатолий Борисович о том вспоминал: "Незанятые столики сверкали реквизированным у буржуазии хрусталем, серебром, фарфором, скатертями цвета первого снега и накрахмаленными салфетками. Они стояли возле приборов навытяжку. Это был парад юного нэпа. Он очень старался, этот нэп, быть, "как большие", как настоящая буржуазная жизнь.
Мы сели за столик возле окна.
Заказ принял лакей во фраке с салфеткой, перекинутой через руку (тоже "как большой").
- Слушаю-с... Слушаю-с... Слушаю-с...
Я проворчал:
- Вот воскресло и лакейское "слушаю-с"".
Впрочем, большинство московских жителей подобный ренессанс воспринимало с удовольствием. В том числе и люди творчества.
А еще этот ресторан впервые ввел фиксированную оплату за комплексные обеды. Этим, разумеется, сразу воспользовались юбиляры. Они стали устраивать свои торжественные рауты в обеденное время, предлагая посетителям самим же за себя и заплатить.
Эти экономные товарищи стояли в дверях и радушно приглашали дорогих гостей:
- Проходите, проходите, рад вас видеть, очень рад. Сюда, пожалуйста, сюда. Комплексные обеды, и совсем-совсем не дорого.

* * *
Разумеется, с "Ампиром" было связано и множество курьезов. Однажды, например, компания артистов закатила в этом ресторане потрясающую пьянку. По окончании, конечно же, возникла мысль - продолжить где-нибудь еще. Артисты выползли на улицу, стали рассаживаться по пролеткам, постоянно здесь дежурившим в расчете на подвыпившего, щедрого клиента. И вдруг все Петровские линии вздрогнули от громогласного крика жены одного из участников пиршества, куплетиста Бориса Борисова.
- Боря! - крикнула она. - А ты куда?!
Бедный Борисов сразу сжался и виновато произнес:
- А я... А я - домой!
Дело в том, что окно квартиры куплетиста выходило как раз на "Ампир", и его супруга контролировала своего супруга таким незамысловатым способом.
Она вообще была женщиной властной и придирчивой. Как-то раз, к примеру, к куплетисту пришел администратор и предложил на следующий день выступить в Доме Союзов. Жена, естественно, подслушивавшая беседу, сразу же вмешалась - дескать, гонорар-то не велик, и Боря петь не будет.
- Ничего, я выступлю, - шепнул в дверях администратору Борисов.
И, действительно - пришел и выступил. Ведь Дом Союзов совсем рядом, и Борисов сделал вид, что просто-напросто пошел гулять с собакой. Привязал собаку где-то за кулисами, быстренько отпел свои куплеты и, довольный тайным заработком вернулся домой вместе с псом.
- Боря, а где деньги? - спросила супруга.
- Какие деньги? - изумился куплетист.
- За концерт в Колонном зале. Ты там пел, не отрекайся. Я это точно знаю - ведь концерт по радио передавали.
Бедному Борисову только и оставалось, что в очередной раз горестно вздохнуть.

* * *
В тридцатые годы "лучший в Москве ресторан" стал "Авророй", и реклама кричала:

Вы можете в любую пору
На юбилей и на банкет,
На званый ужин и обед
Своих друзей позвать в "Аврору".

После чего пояснялось, уже в более спокойной интонации: "Русская и французская кухня под руководством лучших поваров. Бар. Коктейли из лучших напитков. Джаз. Танцы. Предварительный заказ на столики принимается по телефону К-08-21".
Вряд ли москвичи рвались названивать на этот номер - "Аврора все таки была довольно дорога.
В более позднюю эпоху та "Аврора" стала "Будапештом". В эпоху "перестройки" здесь были не редки большие компании (таборы?) разноцветно одетых цыган - горлопанящих, обтирающих вилки скатертью, тычущих друг в друга ложками и сморкающихся в салфетки.
Впрочем, это безобразие довольно быстро прекратилась.

* * *
А роскошные квартиры сделались, конечно, же, простыми коммуналками. Исследователь городского быта Г. В. Андреевский об одной из них писал: "До сих пор мне вспоминается коммунальная квартира на Петровских линиях, напротив ресторана "Аврора", потом "Пекина", потом "Будапешта", кошка Машка, обжора и распутница, девочка Ляля (ей было девять лет, а мне семь), с которой мы напились, когда на восьмисотлетие Москвы в квартире погас свет, а мы продолжали сидеть за столом и под покровом темноты что-то пить и чем-то закусывать, мальчишка Борька, который, прячась от своей бабки Дуняши, говорил мне: "Давай схоронимси!", его старшая сестра Наська, горькая пьяница, которую однажды нашли спящую голой и пьяной на Центральном рынке, три сестры: Роза, Марьяна и Антонина Агранян, чудесные, добрые женщины, родной брат которых, Сергей Иванович Агранян, был автором слов песни "Я по свету немало хаживал", ставшей теперь гимном Москвы, и другие милые сердцу люди".
Но сейчас и это в прошлом. Элитное жилье опять стало элитным.
 
Подробнее об улице Петровке - в историческом путеводителе "Петровка. Прогулки по старой Москве". Просто нажмите на обложку.