Первая гимназия и ее персонажи

Это здание было построено для иных целей. Поначалу оно было просто жилым. Однако, в 1831 году дом был куплен гимназией. И его жизнь принципиально изменилась.

Ранее первая гимназия располагалась по соседству - в доме № 16 по той же Волхонке. В принципе, оно было весьма неплохим. "Путеводитель по Москве, изданный Сергеем Глинкою, сообразно французскому подлиннику г. Леконда де Лаво", вышедший в 1824 году, сообщал: "Сие здание, находящееся у Пречистенских ворот, состоит из трех просторных и хорошо выстроенных корпусов".

Но следовало расширяться. Новое приобретение пришлось как нельзя кстати.


* * *

Появление первой гимназии стало событием. Она открылась в 1804 году, однако наиболее усердные искатели исторических корней вели ее историю с середины восемнадцатого века, с момента открытия Московской университетской гимназии.

Один из директоров первой гимназии, господин Шпейер дошел до того, что учредил там домовую церковь в честь Стефана Пермского (в день этого святого в свое время открывалась университетская гимназия). Впрочем, храм был красив и богат, освещен редким по тем временам электричеством, а до связи перподобного Стефана с проблемами народного образования никому не было дела.

Та гимназия была действительно народной. Больше половины всех учащихся происходили из крестьян (в том числе из дворовых). На втором месте шли солдатские дети, и лишь самая малая часть - из дворян.

Для того, чтоб столь демократичное соотношение стало реальным, плату с учащихся брали по-разному. "В гимназии... - писал "Новый путеводитель по Москве" 1833 года, - воспитанники разделяются на 2 отделения: на благородное и на разночинцев; пансионеры благородного отделения платят 450 рублей в год... Разночинцы платят менее благородных, именно 250 рублей в год, имея от гимназии и платье".

Такую сумму брали с тех, кто был на пансионе, то есть, по сути, жил в гимназии. А так называемые приходящие платили в год чуть больше десяти рублей. К тому же, в пансионе за счет Приказа общественного призрения воспитывались три десятка сирот. Так что народность гимназии по тем временам была налицо.

Но образование давалось вовсе не церковно-приходское. Вот список предметов, изучавшихся в гимназии в то время:

"Философия, Словесность, Политическая Экономия, общая Грамматика, Риторика, Логика, Эстетика, Психология, Нравоучение, Правоведение и Политическое хозяйство, Естественная История, Технология, Коммерческие науки и Сельское Хозяйство, Математика и Физика, Тригонометрия, прикладная Математика и Опытная Физика.

История: - История и География древняя и новая, Статистика и в особенности Российского Государства География и История, Древности.

Языки: Латинский, Немецкий и Французский, рисование, танцевание, музыка и фехтование".

Все это изобилие, по сравнению с которым современная учебная программа смотрится довольно скромно, было рассчитано на 4 года. Причем не пропадали и каникулы: "Во время вакации учители Математики, Естественной истории и технологии ходят с учениками гулять для доставления им практических познаний; они посещают с ними фабрики и другие заведения, также наблюдают вещества минералогические и ботанические, попадающиеся им во время прогулок", - сообщал "Путеводитель в Москве".

А дальше - кто куда. "Хотя в Гимназии приготовляют учеников для поступления в Университет, так равно и для службы государственной, однакож учение должно простираться до степени, приличной благовоспитанному юноше. Она служит также и предуготовительною школою для учителей, назначаемых в уезды," - писал тот же путеводитель.

В довершение всех благ, при той гимназии были библиотека, минералогический кабинет, аптека и даже больница. Но главное - связь с самым демократичным из легальных (более того - официальных) учреждений того времени - Московским университетом. Связь как территориальная (минут пятнадцать ходу), так и административная. Ведь директор гимназии избирался именно университетом, а профессора из знаменитой альма матер дважды в год присутствовали на экзаменах в гимназии. Так что ее "казенность" была скорее номинальной, нежели фактической.


* * *

В девятнадцатом столетии были нередки циркуляры попечителя Московского учебного округа и прочего начальства приблизительно такого плана:

"До сведения моего дошло, что ученики средних учебных заведений г. Москвы, воспользовавшись ослаблением в летнее вакационное время надзора за ними со стороны педагогического персонала, стали позволять себе уклонения от установленной для них формы одежды и даже нарушение правил, предписанных г. министром народного просвещения относительно поведения учеников вне стен учебных заведений... Суконные фуражки делаются не установленной формы (по образцу офицерских), а с прямой тульей, на манер прусских, летним фуражкам придается совершенно произвольная форма, воротнички рубашек делаются цветные или полосатые, учебные принадлежности... носятся не в ранцах, а связанные ремнями или в платках. Ученики старших классов носят длинные волосы, усы и бороды, иногда встречаются на улицах ученики с тростями, в партикулярных пальто и даже в цветных рубашках (вместо форменных блуз) под форменными пальто. Что же касается поведения учащихся вне стен учебных заведений, то некоторые ученики, вопреки установленным для них правилам, посещают трактиры, кофейни и другие подобные заведения и прогуливаются в позднее время по Тверскому бульвару, Кузнецкому мосту и в пассажах, иногда даже вместе с женщинами вольного поведения".

В первой же гимназии подобными вещами почти не занимались. Больше того, наказание пытались, по возможности, смягчить. Например, когда один из школяров, некий Сергей Роговин, незаконно пробирался в Большой театр на репетицию Шаляпина и был настигнут доблестной полицией, его всего лишь подвергнули четырехчасовому аресту в гимназическом карцере.

В первой гимназии к питомцам относились, словно к родным. Известен случай, когда учитель математики П. Погорельский, проходя Торговыми рядами, увидел в лавке Лешу Тарасенкова, своего весьма способного ученика. Оказалось, что того забрали из гимназии, дав окончить лишь несколько классов, и определили торговать. Погорельский явился к родителям Леши, долго их уговаривал и в конце концов добился своего - Тарасенков вернулся в гимназию. Чутье не подвело учителя: Алексей Терентьевич Тарасенков окончил Университет, сделался одним из популярнейших московских докторов и был, кстати, домашним врачом Николая Васильевича Гоголя.


* * *

Учителя в своей работе руководствовались специальным "Руководством", принятым в этой гимназии. Положения его были, вообще говоря, очевидны. Например, такое: "Стараться более учители должны об образовании и изощрении разума учеников, нежели о пополнении и упражнении памяти; для изучения наизусть определяются токмо символ веры, молитва Господня, десять заповедей Божьих, молитвы прежде и после обеда, молитвы на сон грядущий и от сна восставших. Начинать при учении всегда следует с легкого и идти потом к трудному; опрашивать учеников не всегда сряду, однако же лучших всегда наперед, потом посредственных и наконец слабых. Ученики должны отвечать не "да" или "нет", но полною речью; лучше, если они отвечают исправно своими словами, нежели теми, какие находятся в книге".

Однако же в те времена (да и сейчас, увы), подобном руководствовались далеко не все преподаватели.

Здесь же преподавательский состав, по большей части, был таким, что "руководства" были, по большому счету, ни к чему. В частности, поэт Владимир Луговской писал в своих воспоминаниях: "Отец мой, Александр Федорович Луговской, преподавал русскую литературу... Он был интересным широкообразованным человеком, не только литературоведом, но и историком, и археологом, знатоком живописи, скульптуры, архитектуры, а в особенности, русской старины.

Его уроки были удивительно занимательны, он приносил в класс то старую гравюру, то павловскую фарфоровую чашку; любовь его к русскому искусству и вера в творческие силы нашего великого народа оказали на меня глубокое влияние".

А обучавшийся в первой гимназии Илья Эренбург посвятил ей рассказ, где главным героем выступал гимназический надзиратель, некто Скворцов. И, несмотря на церберскую должность, был он "человеком мягким, душевным, и хоть в беседы какие-либо, кроме распеканций, с детьми не вступал, но и не придирался, оставив на два часа, сожалел, а уничтожению карцера, даже коллег удивив, порадовался".


* * *

Жизнь первой гимназии вовсе не ограничивалась уроками и каникулярными прогулками. Там, к примеру, действовал студенческий театр, и руководил им Аполлон Григорьев, известнейший поэт. Так что окрестные жители время от времени могли потешить себя легенькой комедией или же серьезной драмой. А многие господа гимназисты (например, Музиль и Писемский) благодаря тому театру стали впоследствии известными актерами.

В гимназии были нередки выставки художников. В частности, тут состоялась "премьера" "Явления Христа народу" Александра Иванова.

А в гимназическом саду намеревались выстроить музей войны 1812 года. В нижнем этаже хотели разместить архив, библиотеку, а также "зал орудий". В верхнем - зал императора-победоносца и походную церковь. Но Министерство народного просвещения в последний момент пожалело земли, и музей так и не был построен.


* * *

Личности здесь попадались нешуточные. К примеру, знаменитый доктор Снегирев, вошедший в историю как основоположник русской гинекологии. Он тут учился, да недоучился - был отчислен в Штурманское училище. Но любовь к наукам все же взяла верх - вскоре будущее светило медицины поступило в Московский университет.

Обучался здесь и знаменитый Умов, внесший достойный вклад в исследования движения энергии. И великий русский драматург А. Н. Островский - он ходил сюда пешком из своего любимого Замоскворечья. Ходил без удовольствия - описал впоследствии свои ощущения в зарисовке "Биография Яши": " Здесь предстали ему науки в той дикой педантической методе, которая пугает свежий ум, в том мертвом и холодном образе, который отталкивает молодое сердце, открытое для всего живого. Душа юношеская открыта, как благоухающая чашечка цветка, она ждет, она жаждет оплодотворения, а кругом ее сухая атмосфера капризной, бестолковой схоластики; душа, как цветок, ждет влаги небесной, чтобы жить и благоухать, а схоластик норовит оторвать ее от питающего стебля и высушить искусственно между листами фолианта.

В юношеские года впечатления очень сильны и часто на всю жизнь оставляют следы на душе, а как болезненно и тяжело впечатление науки. После неприятной встречи с наукою в молодости человек едва ли захочет встретиться с ней в другой раз. Обыкновенно бойкие дети более всего привязываются к математике, это говорит не столько в пользу математики, сколько в пользу ее преподавания, потому что сущность математики допускает менее схоластики и наука сама себе и форма и содержание. И Яша пристрастился к математике. Но у них в заведении был странный спор между словесностью и математикой; учитель словесности с учителем математики были враги и наперерыв старались доказывать: один вред математики, а другой вред словесности. Ученики также разделялись на две партии. Для тех, которые были потупее и поприлежнее, легче было учить наизусть риторику, чем алгебру, а для тех, которые были подаровитее и поленивее, легче было смекнуть умом, чем учить наизусть то, чего никаким умом не смекнешь и не оправдаешь. У одних девизом было Кошанский и риторика, а у других Франкер и алгебра. Одни преследовали других беспрестанно. И даже сочинены были стихи на этот случай, в которых описан спор поэта с математиком. Эти стихи оканчивались так: Схватил сын Феба за пучок Глупца, количеством венчанна, И, дав ему один толчок, Поверг на землю бездыханна, - чем и доказывалось окончательно преимущество словесности. Был еще в заведении спор между старыми языками и новыми. Учителя старых языков, поседевшие над грамматиками и хрестоматиями, косо смотрели на молодых иностранцев; а немцы и французики, не знавшие ничего, кроме своего языка, говорили, что и не надобно ничему учиться, стоит только выучиться по-французски или по-немецки, что для жизни нынче ничего не спрашивают, ни латинского, ни греческого, а знай по-французски, так будешь принят в лучшие Дома в Москве. Ко всему этому начальник заведения был человек жестокий и подозрительный. Чудный был у него характер, на всякого мальчика он смотрел подозрительно. Бойкие и шалуны меньше занимали его, и он был с ними гораздо ласковее, напротив, тихие и робкие, особенно из первых учеников, очень беспокоили его, он следил за каждым их шагом, за каждым движением. И как он был рад, когда поймает, бывало, их в какой-нибудь шалости".

Обучался в гимназии и писатель Слепцов, разночинец. Здесь же учился и участвовал в любительских спектаклях блистательный актер Музиль. А рисование в той гимназии преподавал Я. Аргунов - из знаменитой династии крепостных художников.

Учился тут и публицист Иван Прыжов. Писал о гимназических годах: "Болезненный, страшный заика, забитый, загнанный, чуждый малейшего развития… Я был отдан в гимназию, поистине лбом прошиб себе дорогу и в 1848 году кончил курс одним из первых с правом поступления в университет без экзамена".

А поэт Волошин, будучи простым учеником, писал здесь свои знаменитые "Гимназические дневники": "Написал оду на Сабанина, которая разошлась сейчас по классу. Сабанин злится, а я очень рад. Не все же ему к другим приставать, попробуй-ка на себе".

Гимназия не нравилась ему: "Тоска и отвращение ко всему, что в гимназии и от гимназии. Мечтаю о юге и молюсь о том, чтобы стать поэтом. То и д. кажется немыслимым. Но вскоре начинаю писать скверные стихи, и судьба неожиданно приводит меня в Коктебель".

У директора же М. А. Окулова, здесь же проживавшего, нередко бывал Пушкин.


* * *

А впрочем, гимназическая жизнь держалась не на знаменитостях, а на простых трудягах, неизвестных обывателях. Вот, например, Григорий Васильевич Скворцов, описанный И. Эренбургом: "Должность занимал он не высокую, но почтенную, уважения всяческого достойную, а именно с 96-го, то есть двадцать один год подряд состоял надзирателем в первой гимназии, сначала именуясь "педелем", а потом, в свете преобразующем реформ, "помощником классного наставника". Ведал Григорий Васильевич нижним коридором, пятиклассников не касаясь, следил, чтоб "кое-где" не курили, и зря во время уроков латыни не засиживались, будто холерой заболев, чтоб на переменках не дрались пряжками, не жали масло, с ранцами ходили, а не по моде фатовской тетрадку за пазухой, гербов не выламывали, след заметая, чтобы средства для рощения усов второгодники-камчадалы покупали тихонько, словом, чтобы порядок, достойный гимназии классической, первой, в чьих стенах столетних, не кто-нибудь, а министр покойный Боголепов воспитывался и на золотую доску занесен".

То есть, как можно заключить из описания, все это в гимназии проделывалось.

Правда, со временем все сильно изменилось: "Стоял, разумеется, супротив храма Христа Спасителя, дом почтенный с колонками, и приходили туда люди, то есть учителя удрученные, не ступая по коридорам важно с журналами, но будто телега на трех колесах подпрыгивая, останавливаясь, всяческих пакостей ожидая, ну и обормоты, банды без гербов, с советами, обезьянства ради".

Вовсю пахло революцией.