Путь на Павелец

Здание Павелецкого вокзала (Павелецкая площадь, 1) построено в 1900 году по проекту архитектора Н. Квашнина.

Этот вокзал расположен на старой и доброй Зацепе. Зацепа - словечко уютное. Со специфическим московским ароматом. Триста лет назад тут размещалась замоскворецкая таможня. У въезда в город нависала цепь, за цепью в выстраивалась очередь гостей столицы, возы которых должны были осматривать отважные таможенники. Гости пребывали в относительном комфорте - по бокам от очереди располагались лавочки, харчевни и все, что было нужно и желанно нехитрой гостевой душе. Ожидающий мир назывался Зацепой (ведь он находился за цепью).

Впрочем, многие считают, что словцо Зацепа обязано своим происхождением древней технологии таможенников. Возы проверяли следующим образом: специальной длинной палкой с металлическим крючком - "щупком" - тыкали в сено и шуровали там, выискивая твердые предметы.

Разумеется, под контрабандой подразумевали "корчемные питии", то есть, спиртное, которое в столице стоило значительно дороже, чем в провинции.

В скором времени границы города расширились, таможня переехала, название - осталось и Зацепа наконец-то зажила спокойной жизнью. Пока бойни не построили.

Но в конце позапрошлого века бойни переехали за Камер-Коллежский вал. И на Зацепе опять установилась относительная тишина. Тут размещались дворы, лавки, бани и кузницы, а из экзотических строений - "сторожки для бережения лесов". Леса сплавлялись по реке Москве.

"Сторона глухая, люди темные," - писал об этой местности А. Н. Островский в комедии “Праздничный сон до обеда”.

Все изменилось в конце прошлого столетия. На Зацепе, рядом с церковью во имя Всех Скорбящих, построили новый вокзал, связавший Москву с городом Павелец-Тульским. В честь этого богоспасаемого городка вокзал назвали Павелецким.

Он был значительным сооружением. Строгий, с высокими светлыми окнами, с удобными дорогами (в старой Москве - дело нечастое). В здании было три зала ожидания - для пассажиров первого класса (из расчета четыре с половиной квадратных метра на одного ожидающего), второго класса (тоже четыре с половиной метра) и третьего класса (уже полтора метра). В середине - операционный зал.

В том же здании располагалась "квартира начальника станции" (то есть вокзала), помещение для сторожей, буфетчиков, кондукторов, жандармов. Словом, на Зацепу пришла цивилизация. А значит, и высокие дома, солидные трактиры, гостиницы и городская конная железная дорога.

Разумеется, не обходилось и без криминальных происшествий. Время от времени газеты развлекали москвичей сюжетами такого рода: "25 сентября какой-то оборванец нанял ломового извозчика Чуйкова отвезти рельсы с огородов на земле Попова по Коломенской-Ямской улице - в "Китай-город", но едва извозчик стал накладывать эти рельсы на полок, как его задержали. Оказалось, что рельсы принадлежат Павелецкой железной дороге, и оборванец намеревался воспользоваться ими с целью наживы".

Но ничего тут не поделаешь - вокзал на то и есть вокзал.

А в дни, когда на станции Астапово умирал Лев Николаевич Толстой, вокзал и вовсе было не узнать. Юрий Бахрушин писал в мемуарах: "Я очень живо переживал смерть великого писателя. Во время его болезни беспрестанно бегал к Павелецкому вокзалу, где всегда собирался народ, чаявший получить какие-нибудь сведения о ходе болезни гениального старика. Старшие, так же, как и я, переживали великую утрату, понесенную Россией".

Он же описывал и путешествие отца на похороны знаменитого писателя. Путешествие, ясное дело, начиналось с того же вокзала: "С нетерпением ожидали мы возвращения отца. Он приехал через день. По его словам, когда он в вечер отъезда приехал на вокзал, то еле смог протиснуться на платформу к своему вагону. Все кишело народом, осаждавшим поезд, отходящий на Тулу. Все вагоны, плацкартные и бесплацкартные, были переполнены - люди ехали, стоя в коридорах и проходах, на площадках и переходах. Делегатский вагон охранялся жандармами. Толпа была самая разношерстная - студенты, офицеры, педагоги, актеры, рабочие, - все желали попасть на похороны. Волнение толпы объяснялось тем, что только что стало известно, что по распоряжению из Петербурга все специальные поезда на Ясную Поляну были отменены и отходящий поезд был последним, который поспевал к выносу. Толпа никого не пускала к вагонам, но венок от городской думы в руках отца и слова "делегат города Москвы" оказывали магическое действие, и люди теснились, чтобы дать проход представителю общественности. Несмотря на то, что вагон был делегатский, он был переполнен случайными людьми, попавшими сюда по знакомству. Так и отец, увидав на платформе беспомощно старавшегося устроиться на ступеньках С. К. Павловского, затащил его в делегатский вагон и усадил рядом с собой".


* * *

Но наступила революция, и обстоятельность вокзала сразу же исчезла. Рюрик Ивнев поместил сюда одну из героинь своего романа под названием "Богема", Соню. Соне было неуютно: "Она пришла в себя в душном помещении, спертом, переполненном людьми зале, гудевшем от шума толпы, голосов и выкриков дежурных. То там, то здесь слышался плач детей, жалобный визг открывавшихся и закрывавшихся дверей, словно пытавшихся бороться с духотою.

Очнувшись от полузабытья, увидела себя примостившейся на кончике деревянной скамейки с высокой спинкой, совсем не помня, что это место ей уступил какой-то парень в солдатской шинели. Когда он протянул ей жестяную кружку с водой, посмотрела на него удивленно.

- Вода чистая, из-под крана.

- Почему вы думаете, что я хочу пить? - вырвался у нее невольный вопрос.

- В такой духоте кому не захочется?..

Соня только сейчас почувствовала, что ей хочется есть... Она невольно остановила взгляд на полевой сумке солдата, из которой выглядывала надменная краюха хлеба, похожая на маленького щенка.

Заметив это, солдат открыл сумку, отломил ломоть черного хлеба и протянул Соне, сказав полушутливо:

- Где вода - там и еда. Ножа нет, приходится руками, ничего не поделаешь. - Он хотел добавить что-то насчет рук, что они у него вроде бы не грязные, но не решился, только улыбнулся. Лицо словно осветилось лучом далекого солнца.

Соня начала есть хлеб без всякого смущения и с удовольствием запивала водой из жестяной кружки.

- Ну, вот, и хорошо, - одобрительно кивнул головой солдат. - Недаром мой дед говорил: хлеб и вода - лучшая еда!

- Большое спасибо, - сказала Соня, и ей показалось, что она знакома с ним с детства.

- Вы не тверяк? - спросила она, вспомнив родной город.

- Нет, я издалече... Из села Льгово, за Иркутском.

Соня хотела привстать, но почувствовала слабость, снова опустилась на скамейку.

Солдат взял жестяную кружку и сказал:

- Я сейчас.

Не успела Соня вымолвить ни единого слова, как он исчез и через несколько минут явился с водой.

- Вода водой, - сказал он, - но на какой поезд вам надо? Я помогу.

- Мне не на поезд, - смущенно ответила Соня, - мне домой, на Чистые пруды.

Солдат не удивился. Он сразу понял ее состояние, и о поезде спросил для порядка.

- Тем лучше, - сказал он деловито. - Извозчика я достану, у вокзала их много, довезу вас до дома.

- А ваш поезд? - спросила Соня.

- Мой отправляется завтра.

Соня облегченно вздохнула. Ей не хотелось, чтобы из-за нее он опоздал к поезду.

Солдат осторожно взял ее под руку и, медленно пробиваясь через толпу пассажиров, повел к выходу".

Сейчас эта история кажется абсолютно нереальной, словно взятой из какого-то кошмарного солдатского водевиля. Но по тем, по революционным временам - вполне заурядный сюжет.

А вскоре на вокзале произошло одно из наиболее значительных событий не только маленькой Зацепы, но и всей Москвы, и даже всей страны. Сюда, 23 января 1924 года, в один час пополудни прибыл вагон с телом мертвого Ленина.

В вагон был впряжен паровоз "У-127". Совсем недавно, на субботнике, Ленина выбрали почетным машинистом именно этого паровоза. И получилось, что покойный Ильич вез в Москву сам себя.

Он не сам прибыл на Павелецкий вокзал - за ним съездили. Михаил Кольцов писал: "В глубокую ночь, в морозную мглу поехали старейшины великого племени большевиков туда, откуда надо было получить недвижное тело почившего вождя. Привезти и показать осиротевшим миллионам.

Маленький поезд на пустом притаившемся вокзале, молчаливый, украдкой, отход. В вагонах понуро молчат, укутавшись в воротники, упершись в пол твердыми, окаменелыми взглядами. Стучащая песня вагонов - до остановки, до замерзшего полустанка на снежной равнине.

Рассвет близок, но холод неба чернее лесных громад, чернее нас, темной гусеницей ползущих по снегу вверх, далеко, сквозь щели зимнего леса, туда, где далекий надо обрести огонек ленинского дома.

Уже не поезд вагонов - скрипучий, древнекрестьянский цуг саней, низких развальней тянет нас в снежную чащу, черной гусеницей извиваясь все вверх по дороге-тропинке. Часть молча лежит в розвальнях, часть хмуро и широко шагает, продираясь с санями в тающую предрассветную тьму.

Сверкнуло, скрылось за поворотом. Опять, еще - и вот совсем открылась на лесном холме маленькая усадьба. Остановились. Не теснясь, тихо прошли в ворота, через маленький флигель во внутренний двор.

Белый, высокий, в стройных колоннах старый дом, вправленный в благородную рамку серебряного леса, синего снега. Легко, как на даче, отворяется стеклянная дверь - сразу внутрь. Будет стоять отныне в усталых, ждущих и верящих глазах миллионов угнетенных этот маленький лесной дворец, место успокоения вождя, место завершения неповторимой жизни, неутоленной воли к борьбе".

Это все - для того, чтобы выразить соболезнования Надежде Константиновне, забрать тело Ленина, и вместе с ним пуститься в обратный путь: "Совсем рассвело. Пора отсюда уходить - Ленину и всем. Красный гроб плывет вниз по лестнице. Молча, без песен вынесли. Опустили на землю. Минута невыразимой, невыносимой тоски и горя. Надо закрывать стеклянную крышку. Снежинки падают на открытый лоб и губы Ильича. Накрывают. Плачут. Большевики плачут.

Узкой, вначале нестройной группой двинулись по лесной аллее. Толпа крестьян теснит по бокам. Трудно идти, пока не выбрались на широкую дорогу в снежном поле.

Вот разве не здесь - свое, национальное в великой международно-русской революции? Вождь мирового пролетариата умер в тридцати верстах от города, в пяти верстах от железной дороги, в лесной глуши. Поле широкое, бескрайняя белая скатерть, куда глазом хватить. Впереди, на розвальнях, мужичок посыпает ельником путь. Большевики, несем Ленина на руках, по снежной степи, пять верст до железной дороги.

Кругом на холмах крестьяне, бабы, ребятишки снуют, бородачи уперлись в снег высокими палками-посохами, сочувственно и спокойно провожают глазами по намеченной ельничком дороге:

- Славный человек Ленин был. Окромя хорошего, ничего нам, мужикам, не сделал.

Несем. Уже желтеет домик станции. Оттуда, начиная с полотна железной дороги, ждет Ленина пролетариат земного шара: Европа, Америка, телеграф, радио, конденсированная скорбь рабочих кварталов всех мировых столиц. Но эти пять верст пешком, по дорожке - наша русская революция, ее тысячеверстный размах над снежными пустынями, ее суровая стихия, разбуженная и направленная великим Лениным, железным вождем рабочих, вождем и другом крестьян".

Встречать его - уже в Москве, на Павелецком - явилось руководство ЦК РКП(б), правительства и профсоюзов. Гроб, весь укрытый цветами, приняли на руки и понесли в Дом Союзов. Рядом, на всякий случай, следовал лафет.

"Правда" писала: "...от самого вокзала до Дома союзов процессию окаймляют шпалеры войск, выделенных от всех частей Красной Армии. Местами эти шпалеры красноармейцев сливаются с цепью рабочих организаций. Они окружают путь следования останков Ильича стягами и плакатами с надписями:

"Умер Ленин, но дело его живет".

"Не плакать, - чувствовать громадную ответственность, ложащуюся на оставшихся в живых".

"Ильич умер, но жив в сердцах рабочих".

…Местами за цепью войск у попутных фабричных зданий и заводов местные рабочие встречают траурную процессию своими рабочими оркестрами".

Никогда еще вокзал не видел столько парадности, торжественности и, одновременно, суетности. Правда, на это время вокзал освободили от обычных пассажиров.

Владимир Маяковский писал в поэме "Владимир Ильич Ленин:


Конец,

конец,

конец.

Кого

уверять!

Стекло -

и видите под...

Это

его

несут с Павелецкого

по городу,

взятому им у господ.

Улица,

будто рана сквозная -

Так болит

и стонет так,

Здесь

каждый камень

Ленина знает

по топоту

первых

октябрьских атак.


Состав с ленинским вагоном сохранили, и после войны рядом с вокзалом устроили музей "Траурный поезд В. И. Ленина". Состоящий из собственно поезда, пафосного павильона и большого горельефного портрета работы скульптора Орехова.

Вокзал же продолжал жить своей жизнью. Ильф и Петров писали: "Из Саратова, Аткарска, Тамбова, Ртищева и Козлова в Москву приезжают с Павелецкого вокзала".

Путеводитель же "Вокруг Москвы" писал: "Дачник, ранее избегавший этой дороги из-за неудобного движения, в данное время охотно едет по Рязано-Уральской (как она в то время называлась - АМ.) железной дороге ввиду увеличений пригородных поездов".

Жизнь вокзала просто не могла не начать налаживаться.


* * *

Главным же пунктом назначения пассажиров электричек было, разумеется, Коломенское. Путеводитель 1926 года сообщал: "Свыше ста хорошеньких домиков, снабжаемых электрической энергией, разбросано по обеим сторонам платформы. В крестьянских дворах проживают местные огородники и землепашцы. Душистый сосновый лес окружает со всех сторон Коломенское".

А журналист и краевед Яков Белицкий вспоминал: "Я учился в седьмом классе, когда газета "Пионерская правда" объявила конкурс на лучший материал о подмосковных достопримечательностях. На семейном совете, где к моей идее участвовать в этом конкурсе отнеслись с полным одобрением, было выбрано Коломенское.

С утра в воскресенье начались сборы. В облезлый чемоданчик, в котором еще мой дядя носил спортивные принадлежности, когда играл в перловской футбольной команде, мама стала укладывать съестные припасы. На все мои крики, что чемоданчик сейчас развалится, она отвечала:

- Ты знаешь, где это Коломенское? А я знаю. Даль несусветная, пока доедешь, проголодаешься. Еще благодарить меня будешь.

Дорога и вправду была длинной. Сначала на трамвае с нашей Бакунинской улицы в Замоскворечье, потом на поезде, который к тому же пришлось долго ждать…

У меня сохранилась с тех давних времен тетрадка с первым вариантом очерка о Коломенском. Любопытное чтение!

Здесь и описание деревни и даже упоминание о ларьке, в котором я, притомленный слегка путешествием, приобрел стакан теплого морса. Рядом стояли местные жители совсем не городского вида, они просили у продавщицы "сто пятьдесят с прицепом" - выпивали водку, потом пиво, закусывали бутербродом с пахнущей чесноком колбасой и участливо спрашивали у меня:

- Что, голкипер, не хватает на водяру? Может добавить?

И я ужасно смущался - и тем, что запиваю морсом домашнюю еду из спортивного чемоданчика, и огорчался тем, что первая же встреча с местным населением вряд ли пригодится для будущего очерка".

Можно понять начинающего журналиста.


* * *

Почти одновременно с основанием музея-поезда на Зацепе происходило очередное важное событие - тут рос бывший мэр Москвы Юрий Лужков. Разумеется, в своих детских забавах, он не раз попадал на вокзал. "Только ленивый не "тиснет" снарядик с Павелецкой-товарной, только полный придурок не сумеет разобрать фашистский трофей... Лужа, карбид, порох, дымовая завеса, дорожка из пакетиков - поджигаем...

...Бабах!!

И чем сильнее это "бабах", тем больше ты себя уважаешь. Радостней на душе." - писал московский мэр в своих воспоминаниях.

Разумеется, такие развлечения давно уж в прошлом. Да и колорит самой местности полностью изменился. Здесь очень многое снесли. Фельетонист Э. Полянский писал: "Приснилась мне как-то одна продавщица: масло я у нее во сне покупал. Все утро мучительно вспоминал, откуда мне ее облик знаком. Припомнил многих продавщиц своего, ставшего уже родным Бескудниковского бульвара - ни одна из них на приснившуюся не похожа. А в реальности этой крашеной блондинки я не сомневался, так как вслед за маслом в памяти всплыла колбаса, бакалейные продукты, которые она мне протягивала, и на руке у нее поигрывали два перстня. Она ловко накалывала чеки и всегда спрашивала: "Вам нарезать?" Наконец я вспомнил "Две ступеньки вниз" - магазин моего детства, моей юности, где работала крашеная блондинка. В справочниках, конечно, такого названия не было - так называли его жители нашего большого дома, который и поныне соседствует с Павелецким вокзалом. "Две ступеньки вниз", также как и "Три ступеньки вверх", исчезли с лица столичной жизни. Сейчас Павелецкий вокзал обозревается с Садового кольца, а сравнительно недавно его загораживал большой шумный квартал с Зацепским рынком посредине. Квартал этот в последние годы выглядел ветхим, плешивым старцем, и, кроме того, он зажимал в тиски Садовое кольцо. Снесли его заслуженно, спору нет, но исчез квартал, и словно кусок жизни навсегда вырвали из памяти. Уже не будит детские воспоминания всегда многолюдная улица Зацепа, вернее, ее кусок, поглощенный площадью. Хотя, может, тем и приятнее быть архитектором и строителем своего детства и мысленно восстановить во всех тонкостях тот лежащий на моем десятилетнем пути в школу клокочущий многообразной жизнью остров".

И дальше - об одной из достопримечательностей этого своеобразного уголка Москвы: "Рядом с "двумя ступеньками вниз" располагалось фотоателье. Каждый раз, проходя мимо, я не мог отказать себе в удовольствие поглазеть на выставленные в витрине фотографии. Люди на фотографиях в основном блаженно улыбались, были ухожены, старательно причесаны. На самом почетном месте всегда красовался популярный киноактер, когда-то удостоивший ателье своим посещением, что, несомненно, было предметом гордости его персонала.

Однажды меня поманил фотограф.

- Мальчик, хочешь висеть рядом с ним? - показал он. на киноактера.

Я, зардевшись, кивнул, хоть таким способом желая войти в киноискусство.

Меня посадили на стул рядом с осанистым дедулей, имеющим на вооружении уникальной длины усы. Дедуля покорно застыл на стуле, жмурясь от сильных ламп. Меня поставили около него, предусмотрительно облагородив мою грудь голубым бантом. Через неделю я отыскал на витрине в обществе почетного старца мальчика из дворянской семьи. Это был я. Примазаться к искусству кино не удалось - популярного артиста сняли, а нас с дедушкой повесили на его место".

История имела продолжение: "Провисел я так около года, к возмущению учителя физики, который ходил в школу моим маршрутом. Физика и рыбий жир вызывали у меня одинаковые чувства.

- Нашли кого выставлять напоказ! Как будто нет более достойных кандидатур! - возмущался физик. - У нас есть победители олимпиад!

Еще больше рассердился мой дедушка, приехавший погостить из Омска. Он стал ревновать меня к постороннему дедуле с усами и потребовал от заведующего фотоателье, чтобы он изъял мое изображение с витрины либо сфотографировал заново, но уже с законным дедом.

- Вводите публику в заблуждение! - негодовал дедушка, раскладывая перед заведующим документы: свой паспорт, метрику моей матери, мою метрику. - Внук мой, и я не позволю примазываться к нему всяким посторонним старцам. Хотя бы и с усами.

После третьего визита дедушки в ателье был реабилитирован киноактер, висевший ранее. Моя физиономия с витрины исчезла".

Вот такая трогательная история.

Здесь же располагалось и Райжилуправление. Тот же Полянский о нем вспоминал: "Отделение милиции и районное жилищное управление всегда вспоминаются мне вместе. И не только потому, что они располагались по соседству, а в силу моих биографических переплетений. Я испытываю радостное волнение, когда слышу это обыденное словосочетание: Районное жилищное управление" (или сокращенно РЖУ). Я вижу свет театральной рампы, вспоминаю вкус клея, которым пользуются для приклеивания усов и бороды, у меня снова замирает сердце, как перед выходом на сцену. Это сейчас я наведываюсь в РЖУ (в другом районе Москвы), когда требуется нажать на ЖЭК, который увиливает от ремонта лестничных клеток, мусоропровода. Лет тридцать назад РЖУ звучало для меня как МХАТ или ТЮЗ. При нем организовали драматический кружок, и я был его активным участником.

Лучше всего запомнился дебют. Для начала мне поручили почти бессловную роль слуги в одной из пьес Островского. Мне предстояло дважды выйти на сцену в общей сложности на каких-нибудь пару минут со словами: "Барин, лошади поданы". Пьесу репетировали месяца четыре, и каждый раз я произносил свои слова с новой интонацией, то заигрывая с барином, то укоряя его неизвестно в чем, то вдруг делая ударение на лошадях, как будто кроме лошадей в упряжке могли быть поданы еще и волы или верблюды. Руководитель кружка долго терпел мои творческие поиски, пока я не поделился с ним ценным соображением: а не в том ли смысле лошади поданы, что их подали к столу в запеченном или зажаренном виде, как поросенка или дичь. Тут он не выдержал.

- Слуга свободен. Когда понадобишься, приглашу.

Понадобился я в день представления. Меня одели в какие-то лохмотья, обули в лапти, щедро обмотав ноги веревками, наклеили усы, пышную бороду, на голову натянули растрепанный парик. Я глянул на себя в зеркало: пышная растительность на моем лице не вязалась с моим мальчишеским обликом. Я походил на смешного сказочного гнома.

- Учти, никакого кокетства с барином. Ты дикарь беспробудный, - напутствовал меня руководитель кружка перед моим выходом.

С барином мне так и не довелось свидеться. Ослепленный прожекторами, я не разобрался, где барин, и, воткнувшись в нарисованный комод, сообщил ему насчет лошадей.

В наказание за накладку, которая, впрочем, развеселила публику и сделала ее добрее, снисходительнее к самодеятельным актерам, мне поручили сдать костюмы, бороды и парики, взятые напрокат. На улице чемодан со всей этой утварью распахнулся прямо перед постовым милиционером. Дамские туалеты насторожили его. Так я оказался в отделении милиции, где довольно оперативно установили мою личность и даже попросили что-нибудь представить из спектакля.

- Барин, лошади поданы! - заорал я.

- Ишь ты, барин на лошадях разъезжает, а он, сердечный, с чемоданом пехом таскается! - пожалели меня".

Логично было бы предположить, что добрые дяденьки-милиционеры отвезли бедного мальчика с чемоданом в пункт проката театрального реквизита. Но этого, увы, сделано не было. Автор, во всяком случае, умалчивает о подобном акте гуманизма со стороны зацепской милиции. Но и не упрекает их в этом. Отпустили - и на том спасибо.

Тоска по прошлому сильнее мелких неприятностей: "Прошли годы, нет ни отделения милиции, в которое меня доставили, ни РЖУ, ни Зацепского рынка, находившегося по соседству. На месте торговых рядов - газоны, ухоженная травка, а когда-то, всем классом возвращаясь из школы, мы непременно заворачивали на рынок и бродили по его закоулкам среди пахнущих лесом грибов, которыми так славится павелецкое направление, среди пышных и по нынешним временам громоздких георгиновых букетов, среди фруктового и венико-мочалочного изобилия.

Но все пути вели в молочный ряд, где мы съедали по стакану варенца. И сейчас мы, бывшие одноклассники, уславливаясь о месте встречи, говорим: "У варенца", "У веников" или "У грибов". И собираемся именно там, где когда-то шла торговля варенцом, вениками или грибами.

Только один раз, в день рождения Зинаиды Ивановны, нашей первой классной руководительницы, мы собрались "на углу, у аптеки". Угла, а тем более аптеки, конечно, уже и в помине не было. Но с Зинаидой Ивановной нам хотелось встретиться только "У аптеки".

Мы, мальчишки послевоенных лет, носили в себе недетскую серьезность. Многие из нас росли без отцов, а детдомовские ребята, учившиеся в нашей школе, были круглыми сиротами. Зинаида Ивановна жалела нас и обращалась к нам ласкательно: "Петенька, Вовочка, Сереженька". У нее не поднималась рука ставить нам двойки, и, когда кто-нибудь, не выучив урока, страдальчески томился у доски, она только ласково журила, гладила по голове и приговаривала; "Ничего, миленький, завтра выучишь".

В класс она входила со словами: "Здравствуйте, мои славненькие ребятки!"

И вот однажды мы, суровые и глупые мальчишки, обиделись на нее и выразили протест: в ответ на ее приветствие все, как один, достали из карманов соски-пустышки, закупленные в угловой аптеке, и принялись их старательно сосать".

Но вряд ли добрая учительница обиделась на них за эту выходку.


* * *

В конце "застойного" периода тут произошло еще одно событие, на этот раз литературное. Именно здесь демон Кармадон из "Альтиста Данилова" начал свой знаменитый прощальный банкет: "В ресторане Павелецкого вокзала взяли столик с шестью стульями. Распоряжался Кармадон. Его как бы провожали, пили за Иркутск и сибирские просторы. Хотя на этом вокзале пить полагалось бы за Тамбов и Саратов. После первых рюмок приблудные друзья Кармадона захмелели быстрее, чем следовало бы, то ли от вчерашнего основания, то ли от воздуха Павелецкого вокзала. Данилов и вообще пить не желал, а тут, наблюдая некий неприятный холод в глазах Кармадона, намерен был держать себя в руках. Кармадон шепнул на ухо, властно шепнул:

- Данилов, не передергивай карты! Не старайся быть постнее других… Или я посчитаю, что ты мне не доверяешь и обижусь!"

Разумеется, эта история ничем хорошим не закончилась.

А в 1982 году вокзал закрыли на фундаментальнейшую реконструкцию. Больше нельзя было ждать - он ветшал, осыпался, исчезали детали - например, "медный прибор с пластиной" - солиднейшая рукоятка, украшавшая огромную входную дверь из дуба.

Новое сооружение понравилось практически всем москвичам. В то время архитекторы не жаловали старину, и то, что на месте вокзала не возникла коробка "из стекла и бетона" не могло не порадовать.

Однако, сразу же возникли и претензии. Во-первых, в новый центральный павильон включили старый вестибюль станции "Павелецкая" московского метро. Включили, в общем-то, из наилучших побуждений - все таки, памятник архитектуры, автор - знаменитый архитектор Душкин. Специалисты похвалили авторов за удачное использование экстерьера в интерьере. А москвичи, не говоря уж о приезжих, недоумевали - вроде бы шли на вокзал, а оказались - в метро. Пока искали выход - поезд уходил.

Во-вторых, многие путались в бесчисленных подземных переходах, эскалаторах, дверях. Не спасали никакие пиктограммы и плакаты.

В-третьих, вместо бирюзового вокзал стал бежевым, а это не понравилось ревнителям московской старины.

В-четвертых, возник некий диссонанс между сохраненным реставраторами старым корпусом вокзала и его новой, во всех отношениях прогрессивной начинкой.

Но, не смотря на это, вокзал - одно из лучших зданий, появившихся в Москве в восьмидесятые годы ушедшего века.