Резиденция пастора Глюка

Жилой дом (улица Маросейка, 11) построен в начале XVII века.

Строилось это здание для давным-давно забытого голландца Рутца. Но прославилось оно лишь при Петре Великом, когда тут открылась гимназия пастора Эрнста Глюка из Саксонии. К своим добропорядочным ученикам он обращался с такими воззваниями: "Здравствуйте плодовитые, да токмо подпор и тычин требующие дидевины! По указу державнейшего нашего Монарха полюбится мне термиточию словесам вас с изъяснении разума вашего обучити. Врата умудрения ныне отпираются!.. Понеже младая юность, аки воск преобразится, часто в злобу превратится... Десница готова немощных водити, плавающим помогати и всяким заблудящимся светило подносити..."

А его давняя служанка Марта в это время была уже царицей, Екатериной Алексеевной, женой Петра Великого.

Кстати сказать, пастор Глюк был одним из таинственнейших москвичей. Россией он заинтересовался в 1680-е и, будучи человеком образованнейшим и способным, принялся переводить на русский язык европейские учебники и богословские трактаты. Не таился, но особо и не афишировал свой труд. Лишь спустя пятнадцать лет после начала этой редкой по тем временам деятельности он направил русскому правительству письмо. В то время перечень переведенной им литературы выглядел весьма внушительно.

Как же отреагировало это самое правительство? Увы, никак. И жить бы Глюку в опостылевшей Саксонии, если б не имперские амбиции Петра и не его воинственность. В 1702 году, в войну Глюк был пленен российскими войсками. Тут-то письмо и вспомнилось. И пригодилось. В соответствии с царским указом, следовало явленного пастора Глюка, "который умеет многим школьным, и математическим, и философским наукам на разных языках, взять для своего великого государя дела с женою его и с детьми и с челядями в государственный посольский приказ".

Долго еще к Глюку относились подозрительно. Подозревали его в шпионаже, а также в том, что он посредством своих переводов хочет провести духовную экспансию - обратить православных в папскую религию. Но назад пути не было - саксонцы еще больше наших соотечественников подозревали Глюка в шпионаже, но уже в пользу России.

Однако в скором времени к Глюку привыкли, да и сам он как-то обрусел. Преподавал себе в своей гимназии, и никому до него, по большому счету, дела не было. А гимназия, кстати, была учреждена царским указом. Сам Петр распорядился, чтобы обучали здесь детей "Для общей всенародной пользы учинить на Москве школу на дворе В. Ф. Нарышкина на Покровке, а в той школе бояр и окольничих и думных и ближних и всякого служилого и купецкого чина детей их, которые своей охотою приходить и в школу ту записываться станут, учить греческого, латинского, итальянского, французского, немецкого и иных розных языков и философской мудрости".

Это, по сути, была первая гимназия в России. Как же к ней относились современники? Увы, не всегда положительно. Один из современников, генерал Христофор-Герман Манштейн свысока отзывался о пасторе Глюке и его начинании: "Человек этот, обладавший познаниями и сведениями в такой только мере, как любой деревенский священник, сумел однако же прослыть за гениальную личность, потому что знал основательно русский язык. Петр I обратил на него внимание и поручил ему основать школы, в которых молодые дворяне могли бы получать образование. Глюк предложил ему устроить школу по образцу тех, какие он видел в лифляндских городах, где молодые люди обучаются латинскому языку, катехизису и другим предметам учения. Император одобрил этот проект, назначил значительную сумму денег для платы учителям и дал в Москве большой дом… Тогда Глюк вызвал несколько студентов богословия лютеранского вероисповедания и при обучении в своей новой школе следовал во всем правилам шведской церкви, а для того чтобы нисколько не уклониться от них, перевел даже несколько лютеранских гимнов весьма плохими русскими стихами; учеников своих он заставлял петь эти гимны с большим благоговением при начале и при окончании занятий.

Подобный порядок был до того смешон и успех этого нововведения так жалок, что Петр I не мог вскоре не заметить этого. Поэтому он закрыл школу и снова предоставил обучение детей родителям".

А историк В. Ключевский делал свои выводы: "Гимназия Глюка была у нас первой попыткой завести светскую общеобразовательную школу в нашем смысле слова. Мысль оказалась преждевременной: требовались не образованные люди, а переводчики Посольского приказа, и училище Глюка разменялось на школу иностранных корреспондентов, оставив по себе смутную память об "академии разных языков и кавалерских наук на лошадях, на шпагах" и т. п., как охарактеризовал школу Глюка князь Б. Куракин".

Так что пастора-подвижника остается только пожалеть.


* * *

После в рутцевых палатах жили своей тихой жизнью Елизаветинская женская гимназия (ее окончила Мария Ильинична Ульянова), Усачевско-Чернявское рукодельное заведение, Маросейская богадельня, детское училище Валицкой, где воспитывался Ходасевич. Здесь же он встретил свою первую любовь, о чем охотно писал в мемуарах: "В то время (лет восьми) стал я ходить в детское училище Л. Н. Валицкой, на Маросейке. В классе, состоявшем поровну из мальчиков и девочек, поражал я учительниц прилежанием и добронравием. Смирение мое доходило до того, что даже на переменах я не бегал и не шумел с другими детьми, а держался где-нибудь в стороне. Только уроки танцев выводили меня из неподвижности. С необычайной тщательностью выделывал я свои па, а когда доходило дело до вальса, воображал себя на балу и предавался сладостным мукам любви и ревности. Эти муки были небеспредметны. Сердце мое было уязвлено моей одноклассницей, Наташей Пейкер, в самом деле - прелестной девочкой. Не думаю, чтобы я танцевал с ней больше двух или трех раз: до такой степени я перед нею робел, столь недоступной она мне казалась".

Размещался здесь и комитет Человеколюбивого общества. в 1900 году он вошел в хронику происшествий. "Московский листок" сообщал: "1 мая легковой извозчик крестьянин Савелий Колобанов, стоя у дома комитета Человеколюбивого общества, на Маросейке, стал свою лошадь кормить сахаром, причем она откусила ему палец на правой руке. Пострадавшего поместили в Яузскую больницу".

Вот так была вторично опозорена эта во всех отношениях достойная организация. Первый же раз был почти сотню лет тому назад, когда Александр Сергеевич Пушкин заявил, что "московский английский клуб" звучит так же абсурдно, как и "императорское человеколюбивое общество".


* * *

А до недавних пор дом славился незамысловатым и дешевеньким кафе "Под сводами". В действительности, кафе называлось несколько иначе - чебуречная "Элеонора". "Под сводами" - народное название. И оно было значительно точнее. Никакой Элеоноры здесь никто и никогда не видел. Тетушек, которые тут остаграмивались могли звать Наташкой, Машкой, Ленкой, Анькой, но никак уж не Элеонорой. Для кафе "Под сводами" имя Элеонора было б чересчур гламурным. А своды - были. Подлинные своды, выжившие со времен московского средневековья.

За многие десятилетия своего существования это заведение ни разу не менялось. Здесь постоянно был стандартный запах - подгоревших в скверном масле чебуреков. Все та же витрина, все такие же железки под витриной, и по ним с такой же легкостью скользили, казалось бы, насквозь пропитанные салом подносы терракотового цвета. И витрина загорожена массивной кованной решеткой, чтобы лукавый посетитель не сбежал с каким-нибудь салатом раньше, чем дойдет до кассы.

Впрочем, лукавый посетитель и не собирался никуда бежать. Он, облаченный в грязно-серое пальто на два размера больше, вовсе презирал закуски. Он покупал стакан дешевой водки и полстакана "напитка лимонного" - чтобы запить. Молча подходил к высокому круглому столику, вливал в себя эти жидкости и так же молча уходит. А бывает, качнется, в отчаянии сделает пару ненужных шагов и рухнет под столик на тоненькой ножке. Тогда заботливые люди с мойки поднимут посетителя, по-птичьи раскорячив ему руки, и выведут на пыльный воздух Маросейки.

А пока посетитель будет валиться на спину, он на мгновение увидит сводчатый средневековый потолок.

Алкоголь был исключительно отечественный и бюджетный. Собственно, "алкоголь" - громко сказано. Пиво и водка, каждого - всего по одному лишь виду. Иногда - так называемый коньяк, тоже весьма дешевый. Правда, он не имел никакого отношения к истинному коньяку, с него болела голова, и брали его исключительно командировочные, не знакомые с укладом здешних мест, и студенты, выбравшиеся кутнуть из находящейся в соседнем переулке Исторической библиотеке.

Тут не бывало ни "Распутина", ни "Абсолюта", ни текилы, ни ликеров, ни текил, ни ромов, ни шампанского, ни колы, ни импортного пива и вообще, ничего импортного не бывало. Зато этих трех напитков - водки, пива и "лимонного" - хватало, чтобы все взалкавшие нашли в "Элеоноре" свое счастье. Взалкавшие были довольны, некоторые из них даже закусывали - чебуреками, селедкой с винегретом, свеклой с майонезом (кстати, свекла тут всегда была практически сырая, вряд ли потому, что так - полезнее), а в большинстве своем и вовсе не закусывали. Просто запивали. "Лимонным" или, если деньги позволяют, пивом. Иногда из мойки (то есть из колоритнейшей средневековой ниши) приходил работник в перепачканном халате и в "вареных" джинсах, сваренных на кухне много-много лет тому назад, когда такое было еще в моде. Он убирал посуду со столов, чуть пританцовывал, обменивается с постоянными клиентами короткими, но смачными приветствиями.

Кстати, люди, заходившие в "Элеонору" (которую никто "Элеонорой" и не называл), делятся строго на две части. Первые прекрасно понимали, куда шли. Они уверенно шагали к кованой решетке у витрины, знали, где взять сальный терракотовый поднос и сколько стоит стакан незетейливой водки. Вторые входили сюда в первый раз, на многообещающую вывеску "Элеонора". Они недоуменно озирались, брезгливо шмыгали носами, наконец, пугались до смерти какого-нибудь постоянного клиента и убегали, так и не украв со стойки блюдечко со свеклой.