Пушкин в юсуповских палатах

Палаты князей Юсуповых (Большой Харитоньевский переулок, 21) сооружены в XVII веке.

Это сооружение - один из ценнейших исторических и архитектурных памятников Москвы. Эти палаты были подарены князю Григорию Дмитриевичу Юсупову императором Петром II и с тех пор на протяжении долгого времени являлись родовым имением этой знатной фамилии. А князь Борис Григорьевич Юсупов щедро принимал здесь государыню Елизавету.

Краевед М. Пыляев писал: "Дом этот в Земляном городе, в Большом Харитоньевском переулке представлял редкий памятник зодчества конца XVII века; прежде он принадлежал Алексею Волкову. Каменные двухэтажные палаты Юсуповых с пристройками к восточной стороне стояли на пространном дворе; к западной их стороне примыкало одноэтажное каменное здание, позади каменная кладовая, далее шел сад, который до 1812 года был гораздо обширнее, и в нем был пруд. По словам А. А. Мартынова, первая палата о двух ярусах, с крутою железною крышею на четыре ската, или епанчой, отличается толщиною стен, сложенных из 18-фунтовых кирпичей с железными связями. Прочность и безопасность были одним из первых условий здания. Наверху входная дверь сохранила отчасти свой прежний стиль: она с ломаною перемычкою в виде полуосьмиугольника и с сандриком вверху, в тимпане образ св. благоверных князей Бориса и Глеба. Это напоминает заветный благочестивый обычай русских молиться пред входом в дом и при выходе из него. Здесь были боярская гостиная, столовая и спальня; к западной стороне - покой со сводом, об одном окошке на север, по-видимому, служил моленною. В нижнем этаже, под сводами - то же разделение; под ним - подвалы, где хранились бочки с выписными фряжскими заморскими винами и с русскими ставленными и сыпучими медами, ягодными квасами и проч. Пристроенная на восток двухэтажная палата, которая прежде составляла один покой, теперь разделена на несколько комнат.

Здесь князь Борис Григорьевич угощал державную дочь Петра Великого, любившую верного слугу своего отца. Над палатою возвышается терем с двумя окнами, где, по преданию, была церковь; из него в стене виден заложенный такой же тайник, какой находится в Грановитой палате. Дом этот в роду Юсуповых находится около двухсот лет; в этот дом по большим праздникам сбиралась с хлебом-солью, по древнему заведенному обычаю, тысячная толпа крестьян для принесения поздравлений. Сюда же были принесены на руках теми же крестьянами смертные останки князя Юсупова для погребения в подмосковное село Спасское. Князья Юсуповы погребаются в особой каменной палатке, пристроенной к церкви".

Тут, в палатах в Большом Харитньевском (в то время - Большом Хомутовском) переулке прошло раннее детство Пушкина - семья поэта проживала в исторических палатах на протяжении двух лет в самом начале XIX века. П. Анненков писал: "Юсупов сад (в Москве) связывается с анекдотом из жизни Пушкина, когда он был еще годовым ребенком. Няня его встретилась на прогулке с государем Павлом Петровичем и не успела снять шапочку или картуз с дитяти. Государь подошел к няне, разбранил за нерасторопность и сам снял картуз с ребенка, что и заставило говорить Пушкина впоследствии, что сношения его со двором начались еще при императоре Павле".

Впрочем, не исключено, что автор ошибается, и здесь имеется в виду Юсупов сад в Санкт-Петербурге. Все таки, хотя семья Юсуповых была близка двору, цари здесь не разгуливали как у себя дома.

Считается, что именно Юсуповскому саду посвящены пушкинские строки:


И часто я украдкой убегал

В великолепный мрак чужого сада,

Под свод искусственный порфирных скал.


Там нежила меня теней прохлада;

Я предавал мечтам свой юный ум,

И праздномыслить было мне отрада.


Любил я светлых вод и листьев шум,

И белые в тени дерев кумиры,

И в ликах их печать недвижных дум.


Все - мраморные циркули и лиры,

Мечи и свитки в мраморных руках,

На главах лавры, на плечах порфиры -


Все наводило сладкий некий страх

Мне на сердце; и слезы вдохновенья,

При виде их, рождались на глазах.


Впрочем, в таких случаях нельзя что либо утверждать наверняка. Произведение это, в конце концов, художественное, и сад может быть симбиозом нескольких садов или, напротив, выдуманным от начала до конца. Однако, остается фактом то, что сад играл в формировании поэта огромнейшую роль. Он писал в набросках к автобиографии: "Первые впечатления. Юсупов сад. Землетрясение. Няня".

Сад был, кстати говоря, напротив самого юсуповского дома.

Здесь же заселяется, прибыв в Москву, пушкинская Татьяна из "Евгения Онегина:


В сей утомительной прогулке

Проходит час-другой, и вот

У Харитонья в переулке

Возок пред домом у ворот

Остановился. К старой тетке,

Четвертый год больной в чахотке,

Они приехали теперь.

Им настежь отворяет дверь,

В очках, в изорванном кафтане,

С чулком в руке, седой калмык.

Встречает их в гостиной крик

Княжны, простертой на диване.

Старушки с плачем обнялись,

И восклицанья полились.


- Княжна, mon аngе! -

"Раchеttе!" - Алина! -

"Кто б мог подумать? Как давно!

Надолго ль? Милая! Кузина!

Садись - как это мудрено!

Ей-богу, сцена из романа..."

- А это дочь моя, Татьяна.

- "Ах, Таня! подойди ко мне -

Как будто брежу я во сне...

Кузина, помнишь Грандисона?"

- Как, Грандисон?.. а, Грандисон!

Да, помню, помню. Где же он? -

"В Москве, живет у Симеона;

Меня в сочельник навестил;

Недавно сына он женил.


А разместилась Татьяна с уютом, вполне по-московски. Но ей, разумеется, было не до того:


Больной и ласки и веселье

Татьяну трогают; но ей

Нехорошо на новоселье,

Привыкшей к горнице своей.

Под занавескою шелковой

Не спится ей в постеле новой,

И ранний звон колоколов,

Предтеча утренних трудов,

Ее с постели подымает.

Садится Таня у окна.

Редеет сумрак; но она

Своих полей не различает:

Пред нею незнакомый двор,

Конюшня, кухня и забор.


Татьяна только что пережила трагедию - Онегин отверг ее любовь.

Дом был - без преувеличения - выдающийся. Будущий критик и историк Александр Милюков писал в своих воспоминаниях о дружбе с неким Колей Соколовым, сыном главного управляющего этого владения: "Коля жил с отцом своим в княжеском доме, у Харитонья в Огородниках. Мне хорошо памятен и этот дом, и его вельможный владелец. Князь принадлежал к остаткам тех последних могикан московского барства, которые мало помалу вымерли под наплывом новой жизни, как племя краснокожих американцев, и в настоящее время ждет уже своего Купера.

Дом Юсуповых поразил меня своим богатством и роскошью и оставил во мне глубокое впечатление. Обширные залы со штофными обоями, мраморными каминами и золоченой мебелью, обвешанные картинами, уставленные статуями, казались чертогами из волшебной сказки. В верхнем этаже широкая галерея вела в птичник, где на подставках и в привешенных к потолку кольцах качались серые попугаи, белые какаду и красные ара; а в клетках сидели золотые и серебряные фазаны, длинноносые пеликаны и пестрые инсепарабли. По другой галерее открывался переход в зимний сад с куртинами благоухающих цветов и с рядами дорожек, обставленных экзотическими деревьями и кустами и обведенных шпалерами из дикого винограда. В середине, над бассейном, поднимался высокий фонтан.

Когда я впоследствии читал «Руслана и Людмилу», то при описании волшебных садов Черномора невольно вспомнил оранжерею Юсупова, в то время как смотрел бывало сквозь ее кристальные стены на покрытые снегом дворы и улицы. Из зимнего сада был особый выход в княжеский театр, на котором мне и привелось видеть в первый раз сценическое представление".

А вот отношение к домашнему театру было сложным: "Вечер этот навсегда остался у меня в памяти. Были святки. Коля приехал к нам утром и с позволения отца увез меня на целые сутки. У князя в этот день был парадный обед и вечерний спектакль. В сумерки вся улица и прилегающие к ней переулки были уставлены экипажами. В огромной кухне повара, точно белые привидения, толпились перед сияющей посудой, а по комнатам сновали взад и вперед сотни лакеев, в ливрее с княжескими гербами. В столовой зале, куда мы успели заглянуть во время самого обеда, говор гостей покрывался оркестром - и в блеске бесчисленных люстри жирандолей пестрели золотом расшитые мундиры и сверкающие бриллиантами головы и шеи. Отец Коли был в хлопотах, и мы его почти не видели; только вечером он отвел нас в театр и поручил каким-то дамам.

Театр был уже освещен. Меня поразила невиданная еще картина. Чем-то сказочным казалась эта обширная зала, освещенная люстрой со множеством кенкетов, окаймленная тройным поясом лож, уставленная рядами кресел и замкнутая каким-то ландшафтом, в котором я еще не подозревал занавеса. В среднем поясе, прямо против этой живописной сцены, выделялась большая ложа, драпированная зеленым бархатом, над которым возвышался щит с княжеским гербом. Скоро ложи наполнялись роскошно одетыми женщинами, а ряды кресел исчезали под сплошной массой мундиров и фраков. Княжеская ложа была еще пуста. В зале носился глухой, сдержанный гул. Но вдруг все замолкло; мужчины встали и обратились к зеленой ложе: в ней показался князь. Это был невысокий седой старик во фраке со звездою.

С ним вошло несколько мужчин и дам, из которых одна, как мне сказали, была танцовщица, управлявшая княжеским балетом. (Вероятно, это была Гюллень-Сор - А.Б.). Только что князь сел со своими гостями, загремел оркестр, и вскоре поднялся занавес. Давали балет "Зефир и Флора". Я в первый раз увидел театральную сцену и на ней посреди зелени и цветов толпу порхающих женщин в каких-то воздушных нарядах. Я не знал еще тогда, что весь персонал труппы - и музыканты в оркестре, и танцоры, и танцовщицы - были крепостные люди князя. Мне и в голову не приходило, что этот вельможа


На крепостной балет согнал на многих фурах,

От матерей-отцов отторженных детей…


Я видел только, как сотни зрителей любовались танцами и дружно хлопали при появлении Флоры. Когда упал занавес, артистку позвали в княжескую ложу, где она выслушала что-то от своего властителя и поцеловала ему руку. Мне показалось это странным и неприличным.

- Как ей не стыдно? - сказал я Коле.

- А не поцелует, так, пожалуй, высекут, - отвечал он.

- Большую-то и такую хорошенькую?

- Да ведь она крепостная девка!

Это возмутило меня, и стали мне противны и этот великолепный князь, и его великолепный театр".

Князь, кстати, был суров по отношению к своим актерам вообще и музыкантам в частности. Выпустил даже предписание: "Предписываю моей канцелярии, чтобы музыканты моей капели без позволения канцелярии не отлучались играть по чужим домам, ибо когда им часто сие позволяют, то они портят свою нравственность и теряют искусство, я же желаю иметь хороших музыкантов, трезвых и доброго поведения, и хотя для их выгод я не запрещаю вовсе ходить по домам для игры, но прошу канцелярию наблюдать, чтобы они ходили только в хорошие и благопристойные места! Деньги же, получаемые музыкантами за игру на стороне. прошу канцелярию иметь под своим наблюдением. Когда же скопится оных довольно, то позволять музыкантам делить между собой".

Впрочем, на себя и своих ближних эта суровость не распространялась. И. А. Арсеньев писал в мемуарах: "Юсупов любил театр и в особенности балет. В Харитоньевском переулке, напротив занимаемого им дома, находился другой, принадлежащий ему же дом, окруженный высокою каменною стеною, в котором помещался юсуповский сераль с 15 - 20 его дворовыми наиболее миловидными девицами. Этих девиц Юсупов обучил танцам… Великим постом, когда прекращались представления на императорских театрах, Юсупов приглашал к себе закадычных друзей и приятелей на представления своего крепостного балета. Танцовщицы, когда Юсупов подавал известный знак, спускали моментально свои костюмы и являлись перед зрителями в "природном" виде, что приводило в восторг стариков - любителей всего изящного".

Трогательно упоминание этого дома в дневнике И. В. Цветаева, создателя Музея изобразительных искусств от 1898 года: "Забыл сказать, что бал у Юсуповых не состоялся по поводу кончины Митрополита Сергия. Промерз я, ехавши к ним к Харитонию в Огородниках, до костей - почему они не сочли нужным оповестить приглашенных об отмене бала. А в такую стужу не мешало бы".

Дом Юсуповых все продолжал блистать, но становился менее гостеприимным.

В 1894 году здесь разместился приют для грудных детей княгини З. Н. Юсуповой. А после революции в палатах обосновался президиум Всесозюной академии сельскохозяйственных наук, она же ВАСХНИЛ. Одно время ее президентом был легендарный Николай Вавилов. А затем - не менее легендарный Трофим Лысенко. Биолог И. Збарский дал последнему образную характеристику: "Т. Д. Лысенко - своего рода Распутин в биологии. Это хитрый, безграмотный мужик, образование которого было ограничено сельскохозяйственным техникумом, умевший воздействовать на какие-то подсознательные рецепторы власть имущих и убеждать их, что именно он "кормит страну" и представляет "советскую науку", а то, что буржуазные ученые не признают его, является главным тому подтверждением".

В наши дни палаты так же принадлежат биологам.


* * *

Юсуповский же сад, неоднократно здесь упоминавшийся, был мил. Писатель и историк Ю. Тынянов так его описывал: "Сад был великолепный. У Юсупова была татарская страсть к плющу, прохладе и фонтанам и любовь парижского жителя к правильным дорожкам, просекам и прудам. Из Венеции и Неаполя, где он долго был посланником, он привез старые статуи с обвислыми задами и почерневшими коленями. Будучи по-восточному скуп, он ничего не жалел для воображения. Так в Москве, у Харитонья в Огородниках, возник этот сад, пространством более чем на десятину.

Князь разрешал ходить по саду знакомым и людям, которым хотел выказать ласковость; неохотно и редко допускал детей. Конечно, без людей сад был бы в большей сохранности, но нет ничего печальнее для суеверного человека, чем пустынный сад. Знакомые князя, сами того не зная, оживляли пейзаж. Пораженный Западом москвич шел по версальской лестнице, о которой читал или слышал, и его московская походка менялась. Сторожевые статуи встречали его. Он шел вперед и начинал, увлекаемый мерными аллеями, кружить особою стройною походкой вокруг круглого пруда, настолько круглого, что даже самая вода казалась в ней выпуклой, и, опустясь через час все той же походкой к себе в Огородники, он некоторое время воображал себя прекрасным и только потом, заслышав: "Пироги! Пироги!" или повстречав знакомого, догадывался, что здесь что-то неладно, что Версаль не Версаль и он не француз.

Сад был открыт для няньки Арины с барчуками.

Арина смело поднималась по лестнице и строго наблюдала, чтоб барчуки и барышня Ольга Сергеевна чего-нибудь не обронили или не поломали какой балясины. Вид у нее был озабоченный".

Среди "барчуков", ясное дело, выделялся Пушкин.

Кстати, отсюда, из Юсуповского сада родом знаменитый "кот ученый". Дело в том, что среди множества затейливых приспособлений и фигур, которые были здесь установлены для развлечения публики, обращал на себя особенное внимание механический кот на цепях. Который впоследствии и переместился в поэму "Руслан и Людмила":


У лукоморья дуб зеленый;

Златая цепь на дубе том:

И днем и ночью кот ученый

Все ходит по цепи кругом;

Идет направо - песнь заводит,

Налево - сказку говорит.


Сад начал застраиваться уже в девятнадцатом веке. В 1836 году здесь выстроили работный дом, который большей частью использовался как распределительный пункт для задержанных попрошаек. Один из современников описывал тот дом в 1863 году: "Откуда ни погляди, он везде громаден, мрачен, грустен, как заколдованный замок. Маленькие закопченные окна с железными решетками, тяжелые широкие ворота, даже самая окраска этого дома 2 все соответствовало тогдашнему его назначению: ознакомить бедняка со всякого рода угнетениями, страданиями и обидами!

Трудно представить себе устройство бесхарактернее среднего этажа: огромные светлые залы с койками и нарами, изразцовые печи на манер амосовских, хоры, статуи, напоминающие собой княжескую роскошь и театральные зрелища... В нижнем этаже было "стариковское" отделение - в нем был вредный воздух; копоть и дым били на нервы".

В 1896 году при этом учреждении основали женский Дом трудолюбия. По проекту архитектора И. П. Машкова для него построили красивый дом (впоследствии в нем разместилась чулочная фабрика).

Лев Толстой возмущался существовавшей тогда практикой. Писал: "Когда я в 1881 году переехал на житье в Москву, меня удивила городская бедность... В Москве нельзя пройти улицы, чтобы не встретить нищих, и особенных нищих, не похожих на деревенских. Нищие эти не нищие с сумой и Христовым именем, как определяют себя деревенские нищие, а это нищие без сумы и без Христова имени. Московские нищие не носят сумы и не просят милостыни.

Один раз, идя по Афанасьевскому переулку, я увидал, что городовой сажает на извозчика опухшего от водяной и оборванного мужика. Я спросил:

- За что?

Городовой ответил мне:

- За прошение милостыни.

- Разве это запрещено?

- Стало быть, запрещено, - ответил городовой.

Больного водянкой повезли на извозчике. Я взял другого извозчика и поехал за ними. Мне хотелось узнать, правда ли, что запрещено просить милостыню, и как это запрещено. Я никак не мог понять, как можно запретить одному человеку просить о чем-нибудь другого, и, кроме того, не верилось, чтобы было запрещено просить милостыню, тогда как Москва полна нищими.

Я вошел в участок, куда свезли нищего. В участке сидел за столом человек с саблей и пистолетом. Я спросил:

- За что взяли этого мужика?

Человек с саблей и пистолетом строго посмотрел на меня и сказал:

- Вам какое дело? - Однако, чувствуя необходимость разъяснить мне что-то, он прибавил: - Начальство велит забирать таких; стало быть, надо.

Я ушел. Городовой, тот, который привез нищего, сидя в сенях на подоконнике, глядел уныло в какую-то записную книжку. Я спросил его:

- Правда ли, что нищим запрещают просить Христовым именем?

Городовой очнулся, посмотрел на меня, потом не то что нахмурился, но как бы опять заснул и, садясь на подоконник, сказал:

- Начальство велит - значит, так надо, - и вновь занялся своей книжкой.

Я сошел на крыльцо к извозчику.

- Ну, что? взяли? - спросил извозчик. Извозчика, видно, заняло тоже это дело.

- Взяли, - отвечал я.

Извозчик покачал головой.

- Как же это у вас, в Москве, запрещено, что ли, просить Христовым именем? - спросил я.

- Кто их знает! - сказал извозчик.

- Как же это, - сказал я, - нищий Христов, а его в участок ведут?

- Нынче уж это оставили, не велят, - сказал извозчик.

После этого я видал и еще несколько раз, как городовые водили нищих в участок и потом в Юсупов рабочий дом".

После революции работный дом переименовали в рабочий. 1 мая 1920 года в доме побывал Владимир Ильич Ленин. Секретарь МК РКП(б) А. Мясников вспоминал: "В Рабочем доме в ожидании митинга собрались массы. Никто не ожидал прихода товарища Ленина, в том числе и районные работники. Через толщу массы мы пробиваемся к сцене, а на сцене еще нет никого... Что делать? Ждать нельзя, ибо нужно поспеть и в другие районы. Аудитория вся налицо. Мы распределяем роли, я беру на себя председательствование, объявляю митинг открытым, предоставляю слово "оратору сегодняшнего дня товарищу Ленину". Аудитория от неожиданности бурлит, аплодирует. Товарищ Ленин в течение 15-20 минут бросает в рабочую массу, как искры, свою живую и ясную речь о значении Советской власти, Красной Армии, о контрреволюции, о сплоченности и борьбе рабочего класса в связи с 1 Мая. Подбадривая, воодушевляет аудиторию".


* * *

Церковь же Харитона Исповедника в Огородниках, в честь которой назван переулок, находилась на месте современного дома № 12. Первый храм - деревянный появился в 1620 году, а в 1654 году ее переделали в камне.

В 1826 году здесь венчался поэт Баратынский.

Храм был разрушен в тридцатые годы двадцатого века. На его месте выстроили типовое школьное здание, в которое впоследствии вселилось медицинское училище. Юрий Нагибин об этой замене писал: "Восьми-девятилетним мальчиком я сопровождал свою тетю, когда она ходила к частной портнихе, жившей во дворе церкви Харитония… Красная, раскидистая, словно с картины Юона, церковь так же прочно впечаталась в мою детскую душу, как и удививший меня женский манекен, стоявший в комнате у хромой портнихи. Почему-то вспоминается солнечный апрельский день, звездные купола на фоне синего неба, стаи галок вокруг них, весенний воздух, пахнущий свежевыстиранным бельем. Вместо церкви сейчас тут стоит унылое школьное здание, одним своим видом способное отвратить от учения".