Фантомы Малюты Скуратова

Усадьба Аверкия Кириллова (Берсеневская набережная, 20) построена в 1657 году.

Этот дом известен краеведам под именем палат Аверкия Кириллова. Однако, по упорному московскому преданию, палаты некогда принадлежали другому топ-чиновнику, думному дворянину Григорию Лукьяновичу Скуратову-Бельскому, вошедшему в историю под именем Скуратова Малюты. Якобы отсюда идет ход подземный, в Кремлю. А под землей, в потаенных подвалах замурована так называемая либерея царя-батюшки Ивана Грозного.

После гибели Малюты, по преданию, опять таки, недвижимость досталась самому Борису Годунову. А уж потом, сменив еще немалое количество владельцев, перешла к думному дьяку Аверкию Кириллову - по совместительству не то купцу, не то садовнику при государевых садах. Известно про него было одно - что погорел в конце концов на взятках. Так погорел, что и врагу не пожелаешь. "А думного дьяка Оверкия Кирилова убили за то, что он, будучи у вашего государского дела, со всяких чинов людей великие взятки имал и налогу всякую неправду чинил".

Впрочем, про Кириллова предания, как правило, помалкивают - не тот полет.

Даже вполне серьезные издания упоминали о легенде. "По Берсеневской набережной, за рекой, уцелел любопытный дом XVII века, ныне принадлежащий Московскому Археологическому Обществу, - говорится в путеводителе по Москве 1917 года. - Московская легенда, совершенно недостоверная, называет его домом Малюты Скуратова, который будто бы даже провел от своего жилища потайной ход на Москву-реку. На самом деле эта случайно сохранившаяся от XVII в. постройка - дом дьяка Аверкия Кириллова, построенный в 1657 году.

В доме многое переделано, конечно, но часть, особенно некоторые детали обработки, а также своды очень хорошо сохранились от XVII в. Небольшая церковь Николы, что на Берсеневке, стоящая рядом с этим домом и приблизительно современная ему, очень легка и изящна".


* * *

В девятнадцатом столетии здесь разместилось Императорское московское археологическое общество. Одним из активнейших его участников был археолог Игнатий Стеллецкий. Впрочем, действительным членом Императорского московского археологического общества он стал, что называется, не от хорошей жизни - ведь для того, чтобы спокойно исследовать подземную Москву, ему была необходима поддержка какой-нибудь влиятельной организации. Тем не менее, Стеллецкий уделял этому обществу немало времени и сил. В частности, в комиссии "Вся Москва" он сделал около тридцати докладов. При этом они выделялись из общего ряда своей особой увлекательностью и романтичностью. Одни толь ко названия чего стоили: "О подземном Кремле", "Новое о библиотеке Ивана Грозного", "Подземная новелла № 3. Тайники дома Шепелева (Яузская больница)", "Подземная новелла № 4. Тайники дома Дмитриева-Мамонова (Глазная больница)"...

Сами же выступления напоминали детективные рассказы. Например, в докладе "Подземный ход под Новодевичьим монастырем в Москве" Игнатий Яковлевич говорил о методах своей работы: "Предварительно были собраны циркулирующие среди местного населения слухи о подземных ходах. Упорно говорят о потайном ходе из Новодевичьего монастыря к Москве-реке. Для проверки слухов мною был нанесен визит игуменье монастыря, Леониде. Стоя во главе монастыря недавно, всего три года, последняя отговорилась незнанием, сообщив, впрочем, что, насколько ей известно, под собором имеются склепы, а из собора ведет какой-то ход, - куда, она не знает. Любезно разрешив осмотреть "склепы", игуменья отрядила двух монахинь с ключами".

Это здание - самое, пожалуй, интересное из тех, с которыми была связана московская жизнь Игнатия Яковлевича. Он, несмотря на скепсис популярного путеводителя, обнаружил в тех палатах белокаменную лестницу, ведущую куда-то под Москву-реку. Разумеется, Стеллецкий сразу начал разворачивать свою археолого-спелеологическую деятельность, но строгая и осторожная руководительница Общества, графиня П.Уварова отрезала: "Пока я жива, Вы в доме Археологического Общества копать не будете".


* * *

Люди здесь работали пресимпатичнейшие. Вера Харузина, этнограф, вспоминала о своей детской подруге Соне Чертороговой: "Софья Васильевна встала в некоторые отношения к науке: а именно, она получила место в Московском археологическом обществе с квартирой в доме Общества на Берсеневской набережной, была библиотекаршей Общества, исполняла секретарские обязанности при графине П. С. Уваровой, благодаря чему присутствовала на заседаниях, входила в личные сношения с археологами. Беседа с ней всегда была мне интересна, не говоря о той сердечности, которая скрепляла наши с ней отношения. И мне всегда бывало приятно бывать у нее, в такой оригинальной обстановке, в комнате со старинными окнами, глядящими в сад, где Соня разводила цветы и сажала яблони. И помню я, как много-много лет после нашей гимназической жизни мы, уже не молодые, присутствовали на костюмированном вечере, устроенном в залах Археологического общества Софьей Васильевной для детей сестры и их товарищей и подруг. И как было весело смотреть на эту молодежь, танцующую в зале заседаний со сводами и расписным потолком, и как изящно был сервирован стол, весь убранный фиалками, и как прелестна была миловидностью и приветливостью к гостям старшая дочь Екатерины Васильевны Таня Кувшинникова в костюме Снегурки".

Кто бы сегодня стал бравировать знакомством с человеком, "входящим в личные сношения с археологами"?


* * *

После революции здесь разместились новые организации. Об одной из них - Институте этнических и национальных культур народов Востока - писал О. Мандельштам: "Институт народов Востока помещается на Берсеневской набережной, рядом с пирамидальным Домом Правительства. Чуть подальше промышлял перевозчик, взимая три копейки за переправу и окуная по самые уключины в воду перегруженную свою ладью.

Воздух на набережной Москвы-реки тягучий и мучнистый.

Ко мне вышел скучающий молодой армянин. Среди яфетических книг с колючими шрифтами существовала также, как русская бабочка-капустница в библиотеке кактусов, белокурая девица.

Мой любительский приход никого не порадовал. Просьба о помощи в изучении древнеармянского языка не тронула сердца этих людей, из которых женщина к тому же и не владела ключом познания.

В результате неправильной субъективной установки я привык смотреть на каждого армянина как на филолога... Впрочем, отчасти это и верно. Вот люди, которые гремят ключами языка даже тогда, когда не отпирают никаких сокровищ.

Разговор с молодым аспирантом из Тифлиса не клеился и принял под конец дипломатически сдержанный характер.

Были названы имена высокочтимых армянских писателей, был упомянут академик Марр, только что промчавшийся через Москву из Удмуртской или Вогульской области в Ленинград, и был похвален дух яфетического любомудрия, проникающий в структурные глубины всякой речи...

Мне уже становилось скучно, и я все чаще поглядывал на кусок заглохшего сада в окне, когда в библиотеку вошел пожилой человек с деспотическими манерами и величавой осанкой.

Его Прометеева голова излучала дымчатый пепельно-синий свет, как сильнейшая кварцевая лампа... Черно-голубые, взбитые, с выхвалью, пряди его жестких волос имели в себе нечто от корешковой силы заколдованного птичьего пера.

Широкий рот чернокнижника не улыбался, твердо помня, что слово - это работа. Голова товарища Ованесьяна обладала способностью удаляться от собеседника, как горная вершина, случайно напоминающая форму головы. Но синяя кварцевая хмурь его очей стоила улыбки.

Так глухота и неблагодарность, завещанная нам от титанов...

Голова по-армянски: глух', с коротким придыханием после "х" и мягким "л"... Тот же корень, что по-русски…"


* * *

За палатами - церковь Николы на Берсеневке, оставшаяся от монастыря - Никольского, у Берсеневской решетки за Москвою-рекою - основанного еще в четырнадцатом веке.

И у нее тоже была дурная слава - опять таки в силу предания о Малюте Скуратове. Одна из героинь "Лета Господня" И. Шмелева комментировала ее символ во время московского крестного хода:

- А рядышком, черная-то хоругвь… темное серебро в каменьях… страшная хоругвь эта, каменья с убиенных посняты, дар Малюты Скуратова, церкви Николы на Берсеновке, триста годов ей, много показнил народу безвинного… несет ее… ох, гляди не под силу… смокнул весь… ах, ревнутель, литейный мастер Овчинников, боец на "стенках"… силищи непомерной… изнемогаети-то… а ласковый-то какой… хорошо его знаю… сердешного голубя… вместе с ним плачем на акафистах…

Так все и перемешивалось в головах простых московских обывательниц - и плачи на акафистах, и бои стенка на стенку, и "ревнутель", и, конечно, "ужасы" Берсеневки.

До наших дней церковь дошла несколько изувеченной - в 1930 году власти закрыли этот храм, а заодно и приняли решение: "Принимая во внимание ходатайство ЦГРМ (Центральных государственных реставрационных мастерских - АМ.) о разборке колокольни, ввиду того, что данная колокольня затемняет помещение ЦГРМ, чем затрудняется работа мастерских, - названную колокольню снести".

Абсурд, конечно - реставраторы просят не оставить, а наоборот, снести архитектурный памятник. Впрочем, абсурд вообще был своейственнен тридцатым годам прошлого столетия.

Сам же храм тоже, было, решили снести, но, слегка поразмыслив, оставили.


* * *

А неподалеку проживал своеобразный мужичок. О нем рассказывал А. А. Астапов, букинист: "Жил-был старик со своею старухою, но не у синего моря, а на самом берегу Москвы-реки, близ дома Малюты Скуратова (где ныне Археологическое общество, не доходя до яхт-клуба, на Берсеневке). Жили они не в землянке, а в сторожке, платя 2 рубля 50 копеек в месяц. И не рыбу ловили, а дровишки и щепу, обеспечивая себя во время половодья от покупки дров почти до следующей весны, до нового половодья. Старик был высокого роста, физиономия выразительная, имел длинную бороду, журавлиную походку; в разговоре был, что называется, обстановистым, умея ловко пользоваться, где нужно, своеобразной начитанностью. Звали его Иваном Андреевичем Чихириным; умер он… приблизительно 75 лет от роду. Одевался в летнее время в долгополый сюртук, а зимою - в тулуп; картуз носил триповый, старого покроя. Костюм этот, думается мне, служил ему лет тридцать. Профессией его была торговля старыми книгами, преимущественно на Смоленском рынке. Его жена, старушка небольшого роста… одевалась просто, без претензий на моду.

Чихирин нередко рассказывал разные случаи и приключения из своей жизни. Вращаясь около бояр, которым продавал, менял, а то у них же и покупал книги, он говорил, что бояре любили книжников, как людей, полезных для науки. Летом он путешествовал, не за границу, разумеется, а по московским окрестностям, начиная с Ходынки, где его покупателями являлись по большей части офицеры, заходил во Всехсвятское, Петровский парк, Петровско-Разумовское, а то и в Останкино, Сокольники и т. д. Накладет, бывало, в мешок пуда три товара литературного содержания, вроде сочинений Загоскина, Булгарина или переводов Вальтера Скотта и других. Наберет больше таких книг, цена которым начиналась от 3 рублей, а продавались они копеек по 75, даже по 50. В то время не знали так называемую скидку процентов. С великим терпением таскал он эту литературу на своих плечах, хотя бывали дни и без почина. Но если попадет на местечко, где есть книги, то уж здесь он поработает. Встречались ему и старые библиотеки, где он наменяет, продаст и накупит товара почти на весь год. Попадались ему и книги наследственные; тут он тоже не зевал… Иван Андреевич хорошо знал свой товар, любил читать и даже знал наизусть почти всего Рылеева. Память у него была прекрасная, и когда разговорится - слушать хочется…

Чихирин, как ценитель поэзии, никогда не отказывал себе в удовольствии. Путешествуя по дачам, навещая своих бояр, он не стеснялся последних, да и они не отказывали ему в его отдыхе с дворовыми, с которыми он обедал, а то и ночевал. Случалось, что Чихирин целый месяц не возвращался к своей старухе. Это бывало в дни запоя, которому был подвержен Иван Андреевич. В этих случаях он вооружался прежде всего, по его выражению, "политической экономией", крепко помятуя, что по откупным порядкам водка стоила в Москве 10 копеек, а во Всехсвятском - 7 копеек шкалик. Эта 30-процентная экономия и задерживала его надолго вне Москвы. К нему же присоединялись в это время и другие московские букинисты - Николай Небесный, Романчик и Назар Иванович Крашенинников. Эта дружная компания до тех пор хороводилась, пока хватало денег, а как израсходуются - опять навещают бояр, от которых иногда и гонку получали, потому что наберут от них разные комиссии, тем нужны книги, а эти никак не могут доставить им ни книг, ни денег. После хорошего загула Иван Андреевич отправлялся пешком к Троице, по возвращении оттуда прекращал запой на целый год".

Вот какая экзотическая личность проживала на Берсеневке.