Самая известная обитель

Новодевичий монастырь - самый, пожалуй, знаменитый среди всех обителей Москвы. Он был сооружен по так называемому обету - московский князь Василий III поклялся, что построит новую обитель, если ему удастся присоединить к Москве Смоленск. В 1514 году Смоленск был присоединен, а спустя десятилетие начал действовать и монастырь. Его главной святыней стала бывшая главная святыня Смоленска - икона Пресвятой Богородицы Одигитрии.
Монастырь вошел в славу в XVII веке, когда туда полюбил ездить на богомолье царь Алексей Михайлович, прозванный за набожность и добрый нрав Тишайшим. Вместе с тем Новодевичий монастырь служил и секретной тюрьмой.
Историк Михаил Пыляев так писал о нем: "На Девичьем поле стоит огромное здание Новодевичьего монастыря, строителем которого называют фрязина Алевиза, который в начале XVI столетия кроме этого монастыря построил многие каменные церкви.
В этом монастыре проживал у своей сестры отрекавшийся от престола Борис Годунов. Здесь умоляли его духовенство и бояре принять державу. Этот монастырь, как и Вознесенский, долгое время служил царскою усыпальницею. В нем погребены царевны, дочери царя Алексея Михайловича, Софья и Екатерина; дочь царя Иоанна IV - Анна, затем первая супруга Петра Великого Евдокия Феодоровна, урожденная Лопухина. В "Древней Вифлиофике" сказано, что тело царевны было сперва погребено в Софиевской церкви и уже впоследствии было перенесено в собор. Каменные гробы почивших цариц стоят на помосте храма, над ними устроены из кирпича надгробницы, покрытые суконными и бархатными покровами. В этом монастыре после заговора Щегловитого в 1689 году заключена была сестра императора Петра I, царевна и соправительница София "за известные подыскательства". Но не взирая на бдительность стражи, царевна чуть-чуть не бежала из монастыря; через пять лет София опять успела раздуть пламя мятежа в стрельцах, посягая на жизнь царя. Но бунт был вовремя усмирен царем и крамольные стрельцы повешены перед окнами кельи царевны с челобитными в руках, в которых умоляли ее принять престол. В этом монастыре провела царевна последние дни свои, до конца не оставляя властолюбивых своих замыслов.
В 1808 году умерла в Новодевичьем монастыре столетняя старица, которая помнила царевну и указывала ее келью. В монастыре была игуменья Елпидифория, из фамилии Кропотовых, у которой сохранялся портрет царевны Софьи. Император Павел навещал эту игуменью и жаловал наградами. По рассказам, она также была последней самовидицей жизни царевны в монастыре".
История монастыря, действительно, необычайно богата.

* * *
Эти места всегда считались благостными и желанными. Поэт Лажечников, снимавший здесь, недалеко, жилье, писал: "Я живу совершенно как на даче. Передо мной Девичье поле, окаймленное хорошенькими домами, а за ними все Замоскворечье с Донским монастырем, Александровским дворцом, Нескучным садом, дачей графа Мамонова и Воробьевыми горами: кое-где выглядывают золотые главы Ивана Великого, Спасского монастыря, Симонова... С балкона моего не могу налюбоваться этими видами. Сейчас по случаю праздника Смоленской Божией Матери идет процессия в Девичий монастырь, народ усыпал поле, духовенство целой Москвы с хоругвями тянется нитью до монастыря, путь усыпан цветами. Картина прекрасная! В красные дни рои детей, как букеты цветов, разбросаны по зелени луга, кавалькады прекрасных амазонок скачут мимо моих окон%.
Архитектор Василий Баженов писал: "Колокольня Ивана Великого достойна зрения, но колокольня Девичья монастыря архитектора Потапова более обольстит очи человека, вкус имущего".
Вид на Новодевичий всегда был одним из самых престижных в Москве.
Поэт А. Полежаев посвятил монастырю пространное стихотворение, которое так и назвал - "Новодевичий монастырь":

Привет тебе, Девичье поле,
С твоей обителью святой,
Где девы юные в неволе
Проводят век печальный свой.
Какой окрест прелестный вид
Красой природною блестит...
Взгляни: сребристыми струями
Москва-река в брегах течет.
Чернеет лодка с рыбаками
И быстро вдоль реки плывет;
А там, внизу ее зыбей,
Тащатся сети рыбарей;
Среди прибрежной луговины 
Рога пастушечьи трубят
Вдаль Воробьевых гор вершины
С зеленой рощей взор манят…

И так далее.
Новодевичьему посвящал стихи и Андрей Белый:

Проходит за городом: лес
Качнется в небе бирюзовом;
Проснется зов "Воанергес!"
Пахнет: Иоанном Богословом…
И - возникает в небе ширь
Новодевичий монастырь.

Огромный розовый собор
Подъемлет купол златозор;
А небо - камень амиант -
Бросает первый бриллиант;
Забирюзевший легкий пруд,
Переливаясь в изумруд,
Дробим зеркальною волной,
И - столб летает искряной…

Из мира, суетной тюрьмы, -
В ограду молча входим мы…

Крестов протянутая тень
В густую душную сирень,
Где ходит в зелени сырой
Монашек рясофорный рой,
Где облак розовый сквозит,
Где нежный воздух бирюзит…

Присел захожий старичок,
Склонясь на палку… В ветерок -
Слетают скорбные листы;
Подъемлют сохлые кресты
Плач переблеклых огоньков
И клянч фарфоровых венков.
Ты, сердце, - неумолчный стриж -
Кого зовешь, о чем визжишь?

Он же упоминал тот монастырь и во Второй своей симфонии.
Пушкин поместил сюда третью картину своей знаменитой трагедии "Борис Годунов": "Девичье поле. Новодевичий монастырь. Народ".
Здесь же прогуливались и герои бунинского "Чистого понедельника: "Вечер был мирный, солнечный, с инеем на деревьях; на кирпично-кровавых стенах монастыря болтали в тишине галки, похожие на монашенок, куранты то и дело тонко и грустно играли на колокольне. Скрипя в тишине по снегу, мы вошли в ворота, пошли по снежным дорожкам по кладбищу, - солнце только что село, еще совсем было светло, дивно рисовались на золотой эмали заката серым кораллом сучья в инее, и таинственно теплились вокруг нас спокойными, грустными огоньками неугасимые лампадки, рассеянные над могилами…
Мы постояли возле могил Эртеля, Чехова. Держа руки в опущенной муфте, она долго глядела на чеховский могильный памятник, потом пожала плечом:
- Какая противная смесь сусального русского стиля и Художественного театра!
Писал о Новодевичьем и Александр Чаянов: "Через минуту я подбежал к углу и заметил вдали сгорбленную спину уходящего вдаль карлика. Я прокрался в тени забора, с бьющимся сердцем выслеживая своего противника, ища найти хоть какую-то нить, ведущую к прелестной незнакомке.
Перебегая от угла к углу, боясь быть обнаруженным, я не раз, казалось, терял его, то в изогнутых переулках около Плющихи, то идя по набережной по пути к Потылихе. Однако всякий раз замечал в отдалении сгорбленную спину и снова устремлялся в преследование.
Мы вышли к пустырям на задах Новодевичья монастыря. Вечерело. Сизая дымка тумана, поднимавшегося с прудиков у монастырских стен, застилала крепостные башни. В воздухе на красном закатном небе кружились с криком гигантские стаи тысяч ворон... мне казалось, что сейчас, именно сейчас произойдет что-то необычайное, страшно необычайное... Сутулая фигура старика, пробиравшаяся среди зарослей бурьяна, начала плясать в моих глазах...
Однако ничего не, случилось, и как только вышли на берег против устья Сетуни, старик подошел к небольшой группе домов, остановился, вынул из кармана ключ, отпер дверь и вошел в дом. Через несколько минут в одном из окон второго этажа загорелся свет".
Чаяновская повесть называлась "Юлия, или встречи под Новодевичьим".

* * *
С. Соловьев бывал здесь с Александром Блоком и его супругой. Писал: "Мы ездили в Новодевичий монастырь. Мы бродили между могил Новодевичьего монастыря в морозный, голубой январский день. Маковки собора горели как жар. Весь собор был белый, полукруги икон под куполом - из ясной бирюзы с золотом. Мы долго смотрели на эти иконы. Визжал дикий ветер января, крутя снежинки. Блок говорил: "Особенно хороши эти иконы через дерево" (высокие обнаженные деревья колыхались перед храмом). Наступала морозная, рдяная заря".

* * *
Особая достопримечательность, город в городе - Новодевичье кладбище, самый престижный некрополь страны. Здесь захоронены Чехов, Гоголь, Маяковский, Скрябин, Станиславский, Немирович-Данченко, Вахтангов, Левитан, Серов, Жолтовский, Щусев, Шухов, Шмидт, Вавилов - всех знаменитостей не перечесть. Это одновременно и кладбище, и уникальнейший музей - надгробия первейшим людям государства делали первейшие скульпторы и архитекторы.
Кладбища у нас - не просто кладбища. Это еще и важные объекты городской культуры и досуга. В первую очередь, конечно, Новодевичье. Антон Павлович Чехов, к примеру, признавался своему приятелю, драматургу Ивану Щеглову-Леонтьеву: "А ведь знаете, по утрам я хожу гулять, хожу в Новодевичий монастырь, на могилу Плещеева. Другой раз загляну в церковь, прислонюсь к стенке и слушаю, как поют монашки. И на душе бывает так странно и тихо!"
Здесь прогуливались герои бунинского "Чистого понедельника": "Вечер был мирный, солнечный, с инеем на деревьях; на кирпично-кровавых стенах монастыря болтали в тишине галки, похожие на монашенок, куранты то и дело тонко и грустно играли на колокольне. Скрипя в тишине по снегу, мы вошли в ворота, пошли по снежным дорожкам по кладбищу, - солнце только что село, еще совсем было светло, дивно рисовались на золотой эмали заката серым кораллом сучья в инее, и таинственно теплились вокруг нас спокойными, грустными огоньками неугасимые лампадки, рассеянные над могилами…
Мы постояли возле могил Эртеля, Чехова. Держа руки в опущенной муфте, она долго глядела на чеховский могильный памятник, потом пожала плечом:
- Какая противная смесь сусального русского стиля и Художественного театра!"
Марина же Влади писала о Новодевичьем кладбище: "Как и все православные кладбища - это чудесный сад. Нет ничего печального или холодного в этом пространстве, где мы бродим, перебирая имена, обрывки стихов или музыки".
Кто-то туда приходит для того, чтоб приобщиться к именам великих - побродить среди могил известных композиторов, писателей, художников, а также политдеятелей социалистической эпохи (правда лишь тех, которые не удостоились главного пантеона у кремлевской стены - например, Хрущева, Микояна и так далее).
Других манят скульптурные шедевры. Действительно, это прекрасный выставочный зал. Здесь собраны отнюдь не худшие работы Эрнста Неизвестного, Сергея Меркурова, Веры Мухиной, Ивана Шадра. Кому-то нравятся оригинальные надгробья – например, скульптурное изображение маршала войск связи Пересыпкина с телефонной трубкой в руке. Кому-то по душе произведения лирические - в частности, надгробье Леонида Собинова, сделанное Верой Мухиной в 1935 году. Поначалу она думала воспроизвести в своей работе какую-нибудь из его самых известных ролей - Ленского или Орфея. Но, что называется, не лежала рука. И в конце концов получилась аллегория - умирающий лебедь. Да и он не выходил довольно долго. Игорь Грабарь, увидев первые эскизы, написал: "Свойственное Мухиной в высшей степени декоративно-монументальное чувство на этот раз ей изменило: вместо лебедя преображенного, возведенного в некий символ - только умирающее существо, умирающее прозаически. Какой досадный и сколь чуждый Мухиной натурализм!"
Но в результате все сложилось. Татьяна Львовна Щепкина-Куперник вспоминала о Собинове: "Собинов долго оставался любимцем публики не только как артист, но и как человек. Он был человеком чарующей доброты. Он говорил: "Подходите к людям, всегда ища в них только хорошее".
Когда он умер, скульптор Мухина, делавшая его памятник, изобразила на надгробной плите умершего лебедя. Я думала, что это в память Лоэнгрина, так как Собинова часто называли "лебедем русской сцены". Но художница так объясняла свою мысль: "У русских людей лебедь всегда является символом чистоты, а чище человека, чем Собинов, я не знала".
Для артиста, имевшего в жизни столько славы, лести и поклонения, - это редкая похвала, высшая похвала. Но светлый образ Собинова достоин ее".
Да, большинству тот памятник пришелся по душе, особенно после того, как в 1941 году на крыльях лебедя образовались выемки от вражеских фугасных бомб. Дочь певца Светлана Леонидовна сравнивала этот памятник с "обожженной металлом русской песней".
Некоторые любители отыскивают здесь занятные фамилии и эпитафии - к примеру, "От жены и Мосэнерго", "Пионер четвертого отряда" и так далее.

* * *
Самый известный из сюжетов - разумеется, перенос праха Гоголя. Первоначально он был захоронен на кладбище другого монастыря - Даниловского. Однако, в начале тридцатых советские власти решили ликвидировать даниловский некрополь. В связи с этим самых знаменитых (и, что немаловажно, признанных новой идеологией) покойников решили перенести на Новодевичье. Гоголь в их число, естественно, входил.
Перенос праха писателя напоминал какой-то голливудский триллер. Во-первых, обнаруженный в гробу скелет лежал не прямо, а с головою, повернутой на бок. Сразу же вспомнили о завещании, оставленном писателем, где он упоминал о том, что подвергался летаргическому сну, и умолял не хоронить его, покуда не начнется очевидное гниение.
Затем - сам перевоз останков. На простой подводе, под дождем, по лужам. Юная Маша Барановская из исторического музея почему-то горько, навзрыд плакала.
- Глядите, как вдова-то убивается, - сочувствовали милиционеры, попадавшиеся по дороге.
И, наконец, кощунственное разграбление останков - на сувениры ушли куски ткани, сапог, ребро и берцовая кость. Обладатель этой кости оставил ее в кармане плаща, откуда кость непостижимым образом исчезла. Позарившийся на бедро принес его назад - три ночи кряду ему снился Николай Васильевич и требовал вернуть свое имущество. Кто-то перечитал писательское завещание: "…стыдно тому, кто привлечется каким-нибудь вниманием к гниющей персти, которая уже не моя," - и опять-таки вернул трофеи.
Словом, кладбищенская жуть во всем великолепии этого изысканного жанра.

* * *
Практически одновременно с Гоголем с разных погостов прибыли на Новодевичье Языков, Хомяков, Аксаковы, Веневитинов, Левитан, Ермолова (актриса).
Май Митурич, сын художника Петра Митурича принес на Новодевичье прах Велимира Хлебникова, друга своего отца. Это произошло в 1965 году, то есть по прошествии весьма приличного срока после того, как скончался поэт. Все это время хлебниковский прах хранился вдалеке от главного некрополя Советского Союза, после чего вдруг был побеспокоен этим хотя и почетным, но какой-то мере беспокойным переносом.
Впрочем, другой известный прах, а именно, прах Николая Огарева, прибыл сюда из Гринвича с еще большей задержкой - спустя 89 лет после кремации. За это время можно было прожить еще одну долгую жизнь - гораздо более долгую, чем была жизнь самого Огарева.
Тем не менее, 1 марта 1966 года в международном Шереметьеве сел самолет, и вышли из него пара писателей - Сергей Макашин и Владимир Лидин - именно они доставили в Россию необычный груз. И далее, на катафалке урну привезли в Московский университет, точнее говоря, в его ДК (сегодня, как при Огареве, это - церковь Татьяны), на соответствующие моменту торжественные мероприятия. Ну а затем уже - на кладбище.
Одно из последних Новодевичьих перезахоронений состоялось в ноябре 1991 года, уже не по вине, хотя по воле наших соотечественников. Это были останки дважды Героя Советского Союза генерала Ивана Даниловича Черняховского. Дело в том, что после смерти, в 1945 году его похоронили в центре города Вильнюса, рядом со зданием латвийского ЦК. Естественно, когда Литва сделалась государством вовсе не советским, ей наш Черняховский стал, как говориться, ни к чему. Вильнюсский мэр поступил вполне цивилизованно – он обратился к дочери дважды Героя, которая и приняла на себя хлопоты по перезахоронению отца. Все обошлось без оскорблений, осквернений и закончилось вполне благополучно.

* * *
Еще одна пронзительная история связана с так называемой "Голгофой".
Собственно говоря, "Голгофа" - это даже и не памятник, а просто камень, огромный кусок черноморского гранита. Его нашел в Крыму один из братьев-славянофилов Аксаковых, привез в Москву, и установил на могиле любезного славянофилам писателя Гоголя.
Затем могила Гоголя, а вслед за нею и "Голгофа" переехали на Новодевичье, потом придворный скульптор Томский изготовил для могилы вполне советский бюстик, а "Голгофу" откатили в сторону. Там ее и обнаружила вдова писателя Булгакова, как раз подыскивающая памятник для Михаила Афанасьевича.
Естественно, сразу же вспомнилось, что Михаил Афанасьевич боготворил Николая Васильевича (в частности, вспомнилась его известная фраза, обращенная к Гоголю: "Учитель, укрой меня своей чугунной шинелью!"). В результате проложили деревянные настилы и перекатили "Голгофу" на новое место, туда, где покоится урна с булгаковским прахом. Так камень, найденный Аксаковым, проделал свой второй, возможно, не последний, путь. Ведь и Буглаков для кого-то из писателей является учителем.
Еще один памятник-путешественник стоит над могилой скульптора Меркурова. Собственно говоря, Сергей Меркуров сам его и выполнил. Правда, задолго до своей кончины, как простую городскую статую, аллегорически изображающую человеческую мысль. В 1918 году ее торжественно открыли на Цветном бульваре, вместе с памятником Достоевскому того же автора.
Обе работы были из числа первых советских памятников, и отношение к ним было далеко не однозначным. Один московский обыватель, некто Окунев, писал 11 ноября 1918 года в дневнике: "Видел вчера и памятники, не чета тем, которые поставлены пока временно: это работа скульптора Меркурова - "Человеческая мысль" и памятник Ф. М. Достоевскому (на Цветном бульваре). Оба из бронзы и гранита, только пьедесталы временные, а сами статуи вполне закончены и обличают у Меркурова крупную мысль и громадный талант. "Мысль творит дело", как написано на первом памятнике".
И тот же Окунев писал спустя 15 дней: "На днях я опять проходил мимо меркуровских произведений "Человеческая мысль" и "Достоевский". И на этот раз ничего гениального в них не нашел. Просто они только получше тех, наскоро слепленных памятников, которые поставлены к празднику октябрьской годовщины. "Человеческая мысль" изображает какого-то римского сенатора, изваяния которого можно встретить в музейных вестибюлях и которые имелись даже в передних московских богачей. А "Достоевский" – как взглянуть, из какой страны: не то угодник с фресок Успенского собора, не то Шейлок. Ни в той, ни в другой статуе нет главного, что требуется от памятников: нет фундаментальности и ясности образа".
Как бы там ни было, но после смерти скульптору лысенького дядечки, изображающего мысль перенесли на кладбище, от чего "ясность образа" возможно, появилась. Впрочем, и Достоевский оказался путешественником – он сегодня украшает двор больницы, во флигеле которой был рожден Федор Михайлович.
Скульптур Меркуров был не только объектом, но и субъектом Новодевичьего кладбища. Одна из интереснейших историй связана с памятником Владимиру Гиляровскому. Все началось в 1912 году, когда Сергей Дмитриевич с упоением работал над памятником Льву Толстому. Он излагал свои довольно смелые, по тому времени, идеи: "Русская жизнь в те времена представлялась мне как большая степь, местами покрытая курганами. На курганах стояли большие каменные "бабы" - из гранита - Пушкин, Толстой, Достоевский и другие. И время от времени этот, казалось, мертвый пейзаж потрясался грозой, громами, подземными толчками и землетрясениями. Я вспомнил слова Толстого: "Вот почему грядущая революция будет в России…" А на кургане в бескрайней степи стояла каменная "баба". От этого образа я не мог освободиться."
Но главное - памятник был задуман из гранита, что по тем временам было новшеством невероятным.
В какой-то момент в мастерской скульптора оказался вездесущий Гиляровский. Он пришел в восторг и написал заметку под названием "Толстой из гранита": "Бесформенная гранитная масса. Как из земли вырастает фигура с характерным контуром Толстого. К этой фигуре идут те простые линии, которые дает могучий гранит... Перед зрителем Л. Н. Толстой в его любимой позе: руки за поясом, слегка согнулся, глаза смотрят вниз. Сходство в лице, в позе, в каждом мускуле, в складках рубахи. Художнику удалось взять характерные линии, чему помог грубый материал: бронза, гипс, мрамор не были бы так характерны для этого гиганта - сына земли. Громадную работу заканчивает скульптор".
Меркуров прочитал эту заметку и неожиданно заявил: "А знаете, Владимир Алексеевич, когда вы умрете, я сделаю вам памятник из совсем необычного материала, из метеорита! Да, да, не смейтесь, откопаю где-нибудь в земле и сделаю".
Гиляровский расхохотался: "Отблагодарил, вот это называется отблагодарил. А не рано ли ты думаешь о памятнике для дяди Гиляя! Во-первых, я далеко не Толстой, а во-вторых, я еще поживу, ой-ой, как поживу!".
Жизнерадостный силач и здоровяк, он в принципе не мог думать о смерти. Которая, однако же, его настигла через четверть века. Владимира Алексеевича похоронили на Новодевичьем кладбище, а спустя несколько лет Сергей Дмитриевич Меркуров действительно нашел в Измайлове кусок космического метеорита, выбил на нем барельеф Гиляровского и установил этот памятник на его могиле.
Интересен и памятник самому скульптору. Скульптура "Мысль" была им выполнена без особой цели, и на протяжении некоторого времени хранилась в мастерской скульптора. Лишь в 1918 году было принято решение установить ее на Цветном бульваре, вместе с памятником Достоевского того же автора.

* * *
Случается на Новодевичьем, что памятник, уже поставленный и, более того, торжественно открытый, меняют, не перенося с одного места на другое. К примеру, надгробие Марка Бернеса работы двух скульпторов - Лемпорта и Силиса. Поэт К. Ваншенкин писал об "открытии" этого произведения: "Когда сдернули покрывало, большинство присутствующих были попросту шокированы. На камне четко выделялось откровенно шаржированное изображение Бернеса. Не знаю, чего здесь было больше: неумения или равнодушия".
Но вскоре, к радости Ваншенкина, зять знаменитого певца срубил плохой портрет, и прикрепил к надгробью просто фотографию Бернеса.
Зато изменений "несанкционированных", то есть, вандализма, здесь в отличии, к примеру, от Ваганькова, почти что не бывало. Что-что, а уж охрана Новодевичьего кладбища работает на славу.
Иногда бывало, что на Новодевичьем находили свой вечный покой люди, казалось бы, случайные. К примеру, в силу обстоятельств своей смерти. Таким образом здесь в 1935 году оказались воздушные асы, погибшие во время печально знаменитого "парада" 18 мая. Тогда в самолет "Максим Горький" врезался истребитель, ведомый летчиком Благиным. Вроде бы всплыли документы, из которых следовало то, что Благин сделал все это нарочно, однако же погибших (в том числе самого Благина) похоронили именно на Новодевичьем, как бы давая всей стране понять: здесь дело чисто и судачить нечего.
Естественно, скончайся асы при иных, более заурядных обстоятельствах, им бы пришлось лежать на кладбищах гораздо менее престижных. А так сам Сталин дал распоряжение захоронить их наряду с самыми выдающимися гражданами государства.
Но такие случаи, конечно, были единичными. В основном на Новодевичье все-таки попадали люди, чем-нибудь отмеченные. Либо талантами в науке и искусствах, либо принадлежностью к номенклатуре, либо родственными с той номенклатурой связями.
Подобные захоронения подчас окутывались тайнами. К примеру, когда хоронили жену Сталина Надежду Аллилуеву, мало кто из москвичей верила в официальную версию – смерть от вовремя не вырезанного аппендицита. Правду (а Надежда Сергеевна, как сейчас доподлинно известно, застрелилась) знали многие. Так вот, чтобы избавиться от всяческих неловкостей и неприятностей, на всем пути от кремлевской квартиры до кладбища жителям домов было запрещено выходить на улицу. Естественно, что экспериментаторов, готовых пренебречь подобным требованием, не было видно. Люди предпочитали перешептываться, не покидая собственных квартир.
Побаивались неожиданностей, когда хоронили экс-главу Советского Союза Никиту Сергеевича Хрущева. На сей раз тоже обошлось. Зато когда собрались ставить ему памятник, алкоголичка-сторожиха вдруг упала на колени перед его вдовой Ниной Петровой, принялась целовать ей руки и восклицать:
- Императрица! Императрица ты наша!
Естественно, что сторожиха после этого лишилась очень даже выгодного места. К счастью, этим для нее репрессии и ограничились.
Довольно необычным было погребение супруги Михаила Суслова. Точнее говоря, даже не погребение, а подготовка к этому печальному событию. В один из дней сановный Михаил Андреевич собственнолично приехал на кладбище, долго выбирал место для захоронения, и наконец-то сделал непростой свой выбор.
- Но здесь же водоем, - сказали ему служащие кладбища. - Мы не успеем подготовить это место.
- Успеете, - ответил Суслов. - ведь моя жена еще не умерла.
Впрочем, она скончалась очень скоро после этого, спустя лишь месяц. Но "свято место" успели засыпать землей.
Зато когда скончалась мать Виктора Гришина, первого секретаря Московского горкома партии, кладбище просто-напросто закрыли. Виктору Васильевичу не понравилось, что на столь близкое ему с того момента кладбище станут ходить совсем чужие люди. Кто-то из простого любопытства (пусть и благородного), а кто-то просто ради туалета, находящегося на территории главного кладбища страны.
В 1921 году здесь хоронили Петра Кропоткина. Это были очень необычные похороны. На Новодевичье кладбище прибыли из своих тюрем анархисты - их отпустили под честное слово, до двадцати четырех часов. Президиум ВЦИК постановил "предложить ВЧК по ее усмотрению отпустить содержащихся в местах заключения анархистов для участия в похоронах П. А. Кропоткина". И ВЧК согласилось.
Похороны главного русского анархиста вообще сопровождались неожиданным либерализмом. Ленин даже позволил анархистам издать "свою однодневную газету со всеми теми высказываниями, которые они хотели сделать в честь и память своего гениального учителя". И те ее действительно издали - к годовщине смерти Петра Алексеевича.
Памятники слегка привели в шок не подготовленных к подобным украшениям московских обывателей. Весьма характерны две дневниковые записи, оставленные московским обывателем Николаем Окуневым. Сразу же после открытия он записал: "Видел вчера… памятники… это работа скульптора Меркурова - "Человеческая мысль" и памятник Ф. М. Достоевскому (на Цветном бульваре). Оба из бронзы и гранита, только пьедесталы временные, а сами статуи вполне закончены и обличают у Меркурова крупную мысль и громадный талант. "Мысль творит дело", как написано на первом памятнике".
Но спустя две недели он себя опроверг: "На днях я опять проходил мимо меркуровских произведений "Человеческая мысль" и "Достоевский". И на этот раз ничего гениального в них не нашел. "Человеческая мысль" изображает какого-то римского сенатора, изваяния которого можно встретить в музейных вестибюлях и которые имелись даже в передних московских богачей. А "Достоевский" - как взглянуть, из какой страны: не то угодник с фресок Успенского собора, не то Шейлок. Ни в той, ни в другой статуе нет главного, что требуется от памятников: нет фундаментальности и ясности образа".
Когда в 1936 году по Цветному бульвару проводили трамвайные рельсы, оба памятника не передвинули в сторону (хотя такая возможность имелась), а вообще удалили с этого многолюдного места. И "Мысль" в скором времени отправилась на Новодевичье кладбище, чтобы украсить могилу Сергея Дмитриевича. А Достоевского перенесли во двор дома, в котором родился писатель.

* * *
До революции здесь, у Новодевичьего монастыря, на так называемом Девичьем поле проходили самые популярные масленичные гуляния. Сейчас это пространство застроено домами, а еще столетие назад привлекало к себе москвичей в канун Великого поста. Газеты писали: "Переполненные вагоны трамваев подвозят все новые и новые "партии" масленично настроенной публики. Шум, гам, свист. Специфическое "галдение" подгулявшей толпы.
На первом плане, конечно, карусели. Гармонисты залихватски ожаривают марши. А деревянные кони с испуганно-выпученными глазами неутомимо скачут, растопырив сразу все свои четыре деревянные ноги. Очень много "амазонок", предпочитающих "кавалерийское" седло более или менее удобному месту в коляске.
Больше всего налегали на те развлечения, которые в Великий пост были запрещены - пьянство, обжорство и театр. С пьянством и обжорством все более-менее понятно, а масленичный театр - отдельная история: "Пожинает лавры успеха "народный театр", на фронтоне которого голубыми буквами изображено: "Только что вернувшаяся из путешествия труппа известного народного певца Муравьева-Сидорова дает в течение Масленой недели интересные представления". Г. Муравьев-Сидоров в не первой свежести сюртуке озабоченно выглядывает из-за кулис и делает многозначительные жесты.
На балкончике около кассы "женщина в 40 лет" хриплым голосом, с оттенком грустной укоризны в тоне возглашает собравшейся вокруг толпе:
- Сейчас начинается! Берите билеты. Касса перед вами. Не мешайте тем, у кого деньги есть!
…Мальчик с огромной маской чудодея под фальшивые звуки "квартета медных" исполняет "Во саду ли, в огороде". Кудластая борода из пеньки развевается на ветру. Чтобы еще больше заинтересовать скупящуюся на гривенники толпу, из-за кулис высылают "арьергард" - трех "хохлушек". Но Боже, что это за физиономии! Фантазия самого Данте не могла бы пойти дальше.
Сбоку над крышей театра возвышается огромное панно, изображающее трех молодиц у колодца и парня на первом плане. Внизу подпись: "Деревенщина Ермил, а посадским бабам мил!". У Ермила ярко-голубые штаны с заплатой и сверхсчастливое выражение лица".
Требовалось так "нагрешиться" - чтобы потом больше месяца ни на что подобное не тянуло.