Заголовок
Город Ногинск - бывший Богородск, а еще ранее - село Рогожи. Первое упоминание о Рогожах (в духовной грамоте Дмитрия Донского) относится к 1389 году. В 1506 году село преобразовывается в одноименную ямскую слободу, а в 1784 году становится уездным городом Богородском.
1830 году здесь разворачивается морозовское красильно-белильное производство, которое спустя 12 лет переносят в соседнее Глухово. С тех пор село Глухово составляет, по сути, единое целое с городом Богородском. А в 1855 году Захар Саввич Морозов учредил компанию Богородско-Глуховской мануфактуры.
Ногинск - город провинциальный, очень аккуратный, праздничный и симпатичный. Как правило, путешественник попадает сюда по железной дороге. Можно сказать, что здешний вокзал - первая достопримечательность. По крайней мере, в прошлом. А славился он колоритнейшим извозчиком Артемием, у которого здесь был своего рода пост. Один из здешних жителей, Ф. Куприянов вспоминал: "Артемий был возчиком. Он возил на станцию кипы с товаром, а обратно такие же кипы и огромные ящики с пряжей. Привезенные кипы надо было перетаскивать на спине в контору на второй этаж по наружной железной лестнице. Лестница была удобная. Но все же этаж был второй, а в кипе более 5 пудов. Артемий брал их на спину и носил без видимого напряжения. Мне же тогда казалось невозможным сдвинуть ее с места.
В свое время он служил в гвардии, был высок ростом, широк в плечах, осанист, с открытым добродушным лицом, обрамленным густой бородой. Волосы густые, черные. Красавец. Держал себя всегда спокойно и уравновешено. С лошадьми обращался мягко, не дергал и не хлестал, и они это чувствовали".
Сохранился главный городской собор - Богоявленский. Инженер Г. Зотов вспоминал о нем: "Вспоминая посещения городского собора с родителями, мне особенно запомнилась роспись левой стены у самого входа, где был изображен ад. Особенно запомнился мне в этой росписи облик Л. Н. Толстого, который был отлучен от православной церкви. В коридоре между главным и боковыми приделами был изображен Илья Пророк, ехавший на колеснице и бросающий молнии на землю. На маленького человека эта икона производила сильное впечатление".
Впрочем, не меньшей любовью пользовалась Тихвинская церковь, расположенная по соседству. Ф. Куприянов вспоминал: "Было мне не более восьми лет, когда я стал ходить в алтарь, чтобы, надев стихарь, прислуживать при богослужениях: подавать кадило или выходить со свечей перед Евангелием и Святыми Дарами, носить поминания священнику и дьякону во время заупокойного чтения и принимать просфоры для "вынимания" во время проскомидии.
В алтаре был большой порядок и дисциплина. Ходили тихо, говорили шепотом. В свободное время стояли по стенке на виду у батюшки, чтобы не баловались.
Особенно хорошо было в алтаре за всенощной в простую субботу. Тишина, полумрак, только поблескивают лампадочки в семисвечнике, да перед запрестольными иконами. Где-то сзади поют, а дьякон произносит ектенью. Звуки уходят в купола и там плавают. Прислушаешься к окружающему и к своей внутренней молитвенной работе, а умишко все впитывает; растешь".
Особенно же впечатлял образ Тихвинской Божией Матери: " Икона была покрыта позолоченной ризой, оставлявшей свободными только Лик, руки Ее и Младенца. Лик украшала жемчужная повязка с цветными каменьями.
В выражении лица и глаз Божьей Матери было столько спокойствия, красоты и любви, что они невольно приковывали внимание. С какого места ни посмотришь, все глаза глядят на тебя. От этого даже становилось немного не по себе.
Стоя перед иконой и любуясь иконостасом и интерьером, я обычно прищуривался, и тогда прыгающие огоньки свечей казались синевато-золотистыми, мигали, переливались и прыгали как пчелки. Не хотелось лишаться этого зрелища".

* * *
Неподалеку от вокзала - довольно необычная пожарная каланча. При ней же действовала и пожарная команда, составленная исключительно из добровольцев. Тот же мемуарист Куприянов, будучи ее членом, писал: ""Пожарные мы были настоящие. В случаях тревоги нас оповещали по телефону и сообщали, где приблизительно горит. Мы имели полное снаряжение и именовались лазалщиками. У нас, у Авксентия, Коли Буткевича и у меня были брезентовые костюмы, каски с гребнем, спасательные пояса с веревками, пожарные топоры и рукавицы. Словом, все, что полагается настоящему пожарному. Мы работали не только в городе, но выезжали и в уезд за 10 - 12 верст вместе с городской пожарной машиной.
В сухую погоду ездили на велосипедах, а в сырую и зимой на линейках. Работали мы добросовестно. Дома нас не останавливали, только одерживали от излишней горячности, чтоб без толку в огонь не лезли. Но бывало всяко.
А на верху пожарной каланчи был установлен резервуар водонапорной башни, которая, по совместительству, снабжала водой городские колонки.
К счастью, каланча дошла да наших дней. Так же, как и бывшая гостиница "Московская" с неизбежным городским трактиром. Трактир славился в первую очередь своим кондитером. Федор Куприянов вспоминал о нем: "Федор Андреевич был кондитер, но в несколько ином понимании, чем теперь. Он был организатором обедов свадебных, юбилейных, похоронных и прочих. Зарабатывал поэтому от случая к случаю. Однако случаи, для которых требовался именно такой организатор, в Богородске происходили довольно часто.
Федор Андреевич был в свое время поваром, и, по-видимому, хорошим. Потом купил себе домик и очень тихо и скромно жил. Когда потребовалось больше средств, он ходил сам готовить по особым случаям…
Он был маленького роста, со стриженными усиками, розовощекий и всегда улыбающийся. По-моему, его все любили, и профессия-то у него была такая - всем угодить.
У него была посуда, свои люди, столы, белье. Когда было нужно, это привозилось, расставлялось и сервировалось. Приглашались знакомые официанты и повара даже из Москвы.
Все было чин чином, как в хорошем ресторане. Сам Федор Андреевич тоже был во фраке и катался колобком во все стороны".
Сохранилось прекрасное здание бывшей женской гимназии, построенное в 1908 году архитектором А. Кузнецовым. Ф. Куприянов вспоминал: "Начальница гимназии Елена Ивановна была умным, культурным человеком. Она сразу поставила гимназию высоко. Сумела сколотить учительский коллектив и установить дисциплину.
Когда гимназия перебралась в новое здание, была устроена грандиозная уборка и устроен "Праздник весны". К нему велись приготовления, разучивались песни. И вот, настал день, когда все вышли с лопатами и под пение весенних гимнов начали рыть ямы для посадки лип… Посадили несколько десятков лип во дворе гимназии и на улице...
Очень красивы были слова и музыка гимна. "Пройдут года и в сад тенистый усталый путник забредет. Тогда в листве его душистой шалунья птичка запоет"".

* * *
Интересно также здание бывшего Реального училища, после революции преобразованного в Тимирязевскую школу. Один из учащихся, уже упоминавшийся Г. Зотов писал: "Часто вспоминаю я об астрономической башне, построенной и действовавшей в начальной Тимирязевской школе. В башне находился небольшой телескоп, которым управлял пожилой человек. В ясные ночи мы могли наблюдать луну и отдельные спутники Юпитера.
В Тимирязевской школе нас учили не только грамоте и счету, но и основам искусства: преподавали лепку из глины и изготовление фигур из папье-маше. Мы лепили головки для кукол, а потом из папье-маше делали с них слепки. Раскрашивали их красками. К раскрашенным головкам наши родители делали кукольные костюмы и мы под руководством педагогов устраивали свой петрушечный театр, выступали на наших школьных вечерах и имели большой успех".
Маленькие радости уютного уездного городка.

* * *
Своего рода общественный центром был деревянный - три на три квадратных метра - плот на реке Клязьмы. Бабы сюда сходились полоскать белье. Одна из богородских жительниц писала: Особенно трудновато с бельем приходилось зимой... Летом-то хорошо, а зимой в проруби полоскаешь, руки, как у гусенка лапы - красные. Белье мерзнет - не выжать, прямо его в бельевую большую корзину - на санки, и скорее домой греться".
Летом же Клязьма только радовала горожан. Инженер Ю. Лепетов писал: "Река Клязьма в прошлом - сказочно красивая и такая чистая, что из нее можно было пить. В обилии водилась почти вся пресноводная речная рыба.
Бывало, часов в 5 утра идешь на рыбалку, остановишься на Соборном мосту и любуешься: вода настолько прозрачна, что до мелочей видна вся речная жизнь, как в аквариуме...
Река Клязьма и Глуховский пруд располагали тремя-четырьмя лодочными станциями, которые доставляли большое удовольствие для отдыха".

* * *
На противоположной стороне реки находится уже упоминавшаяся Глуховская мануфактура. При Арсении Морозове она превратилась в истинный капиталистический рай.
"Историко-статистическое и археологическое описание г. Богородска" сообщало: "На самой значительной по своим оборотам Богородско-Глуховской фабрике имеется библиотека для служащих и рабочих, выписывающая все русские журналы и газеты и состоящая более чем из 5 000 томов. Вообще, рабочие Богородска и окрестностей резко отличаются благообразием, степенностью, пьяных в городе мало, несмотря на соседство фабрик, в городе распространена грамотность. Объясняется такое положение дел тем, что в Богородске рабочие живут с семьями оседло и давно, тогда как на других фабриках рабочие разлучены с семьями, а это есть главное зло... В Богородске шире, чем где-либо в России, кроме как в Москве, развилась частная благотворительность".
На весь Богородск славился Глуховский парк. Один из здешних жителей писал: "Особенно чистой и ухоженной была Глуховка. К каждой фабрике по слободкам и улочкам тянулись, покрытые мелким шлаком, липовые аллеи. Жилые постройки, кроме казарм, одно- и двухэтажные деревянные, красивые, с большими застекленными верандами, предназначались для управляющих, мастеров, служащих…
Хозяйский сад, утопающий в зелени, находится на берегу Черноголовского пруда, в нем был небольшой двухэтажный особняк Морозова и маленькая деревянная церквушка. Особняк деревянный, внутри красиво отделан деревом разных пород…
Парк представлял из себя небольшой дендрарий с обилием разной древесной и кустарниковой растительности, часть которой привозили из-за рубежа.
До революции в субботу и воскресенье, в престольные праздники парк открывался для всеобщего посещения, играл духовой оркестр. Никто ничего не ломал.
К парку примыкал хорошо оборудованный стадион с велотреком, водной и лодочной станциями. У входа на стадион возле центральных ворот - небольшой фонтан".
Мало какой крупный завод в то время мог похвастаться подобной красотой.

* * *
Правда, этот рай исключительно старообрядческий - ведь сам хозяин исповедовал именно эту веру. При поступлении каждый должен был принять особое "морозовское правило": "не пить, не курить, не воровать". Соответственно, иноверцев на мануфактуру просто не принимали. Зато староверы тут горя не знали.
Действовал здесь, среди прочего, и знаменитый Морозовский хор - аутентичный настолько, что для обозначения нот в нем использовали старинную крюковую грамоту. Хор очень много гастролировал, и пресса восхищалась: "Концерты этого хора стали традиционными и всегда пользовались заслуженным успехом, так что посетители расходились под сильным и неотразимым впечатлением чарующих звуковых образов, создаваемых безукоризненным художественным исполнением дивных образцов из сокровищницы древнерусского искусства".
Жизнь, что называется, кипела ключом.

* * *
Принято считать, что именно в Ногинске, а точнее, перед бывшим зданием глуховского заводоуправления, установлен первый в мире памятник Ленину. Сначала речь шла об обычной, прижизненной статуе, каковых по стране ставилось немало. Открытие было назначено на 22 января 1924 года. И когда на заводской площади собралась огромная толпа с бессчетным количеством флагов и транспарантов, когда местный комиссар поднялся на трибуну и приготовился произнести торжественную речь, к нему вдруг подбежал телеграфист и протянул листок бумаги. Это было сообщение о смерти Ленина.
Секретарь сориентировался мгновенно. Оставив свою "домашнюю заготовку", произнес: " Мы с вами собрались сегодня, чтобы открыть скульптурную статую нашего вождя революции, а придется открыть памятник. Только что получено скорбное сообщение: вчера в Горках скончался наш Ильич".
Позднее глуховские идеологи ухватились за эту игру слов - статую ставят живым людям, а памятник мертвым. И поскольку в этот день больше никаких открытий памятников Ленину не наблюдалось, глуховская фигура стала позиционироваться как "первый в мире памятник вождю".
Памятник сохранился. В здании заводоуправления - действующий музей.

* * *
А в 1910 году в Богородске произошло довольно яркое событие, которое, с некоторым допущением, мы можем отнести в истории отечественной авиации. Было объявлено, что в город прилетает знаменитый летчик Уточкин, в те времена с успехом занимавшийся так называемыми демонстративными полетами. Жители города, за редким исключением выбрались на поле - ждать прославленного авиатора. Однако, он задерживался. Один из современников, Л. А. Терновский сообщал: "Уже в три часа утра весь город был на поле, в домах остались только куры и цепные собаки. Все от мала до велика пришли встретить прославленного русского авиатора, приветствовать его и выразить свое искреннее восхищение.
Огромная толпа напряженно всматривалась в сторону Москвы, в туманную, синеватую даль. День, на счастье, после целой недели дождей, выдался на славу.
Дальше события развивались стихийно: "Все терпеливо ждали и заглушали в себе чувство проснувшегося голода. На поле приехали мороженщики, булочники, торговки с квасом, печенкой, семечками, леденцами и яблоками. Даже самовары принесли. Заиграли в разных местах гармошки, кое-кто уже все же сбегал пообедать, кое-кому принесли. Поле кипело жизнью и кишело народом. А там - вдали, за зубцами отдаленного леса в синеве небес все было спокойно по-прежнему…
Толпа на поле шумела, галдела, играла, пела и ругалась. Лаяли собаки, кричали ребята. Солнце начало уже склоняться к западу и чем позднее становилось, тем нетерпение росло, а желание увидеть во что бы то ни стало приковывало к месту, отгоняя и голод и усталость. К вечеру кто-то напился и лежал с недожеванным бутербродом, равнодушный ко всему. Не обошлось и без драк".
Летчик появился только под конец следующего дня. Встреча его была весьма оригинальна: "Все сначала окаменели, а потом ринулись навстречу пилоту, потрясая кулаками, готовые растерзать виновника их долгого ожидания.
Вот уже слышен шум пропеллера. Аппарат плавно опускается. Толпа как будто только этого и ждала. Град камней, калош, кусков земли и отборной ругани "от всего русского сердца" полетело навстречу пилоту. Тут сказалось все: и досада, и радость, и месть за долгое ожидание.
Уточкин дернул штурвал на себя, совершил круг над полем и, развернувшись, полетел назад.
"- А, паршивый черт, испугался, голодранец, измучил народ, а не смущается, - и опять ругань, свист вдогонку пилоту.
- Держи его, лови, бей, кроши, - кричал народ и долго бежал за аппаратом.
Аэроплан тем временем поднимался все выше и выше. Шум пропеллера утихал и поле все пустело и пустело в надвигающихся сумерках".
Героический летчик безо всякого смущения спасался бегством.