Неизвестный памятник поэту Маяковскому

Здание электроподстанции метрополитена (Большая Никитская улица, 7) построено в 1935 году по проекту архитектора Д. Фридмана.

Чуть в стороне от тротуара высится серое здание в стиле конструктивизм. Это - "вдохновенное создание архитектора Фридмана", как сказал про него острослов Илья Ильф.

По-настоящему же вдохновенными вышло не само здание, а парочка скульптурных групп, которые украсили фридманово творение. Оригинальные и динамичные, они приковывают взгляд прохожего.

Впрочем, сразу же после открытия они приковывали этот взгляд гораздо чаще. Особенно та, что справа. Дело, конечно, было в том, что в первой половине 1930-х метростроевцы считались главными героями Москвы. Обыватель с нетерпением ожидал открытия метрополитена. Поэты посвящали этому грядущему событию свои стихи:


То метро, что ты готовишь,

Силой сталинской горя,

Пустит Лазарь Каганович

В день седьмого ноября.


Но дело было, разумеется, не только в этом. А еще и в том, что авторы изобразили трех рабочих-метростроевцев. И надо бы тому случиться, что девушка слева вышла очень схожей с Лилей Брик, молодой человек справа - с Осипом Бриком, а молодой человек в центре - просто копия Владимира Владимировича Маяковского. То есть, на Большой Никитской появился самый знаменитый и скандальный любовный треугольник первых лет советской власти.

Маяковский умер всего-навсего пять лет тому назад. Да не просто умер - застрелился. И не просто застрелился, а как раз из-за злосчастной Лили Брик. Кроме того, внимательные москвичи сразу же обнаружили волшебный ракурс, в котором черенок лопаты "Маяковского" превращается в его же фаллос.

Словом, скандал во всей своей красе.

Разумеется, официально все это никем не было признано. Путеводители по городу всего лишь рекомендовали: "В пути по ул. Герцена следует обратить внимание на здание Электрической подстанции метро (д. № 7). Здание построено по проекту архитектора Фридмана; стены украшены барельефами".

О скульптурах вообще ни слова. Так, на всякий случай.


* * *

А до 1933 года здесь стоял Никитский монастырь, в честь которого, собственно, улица и названа. Когда в 1920 году улице дали имя Герцена, композитор Метнер заявил: "А что, Никитский монастырь теперь тоже переименуют в монастырь Герцена?" - настолько для Москвы были неразделимы эти два понятия.

Этот монастырь вошел в историю литературы - здесь Иван Александрович Гончаров впервые в жизни имел счастье лицезреть самого Пушкина. Это событие потрясло писателя. Впоследствии он вспоминал: "Пушкина я видел впервые в Москве, в церкви Никитского монастыря. Я только что начал вчитываться в него и смотрел на него более с любопытством, чем с другим чувством. Через несколько лет, живя в Петербурге, я встретил его у Смирдина, книгопродавца".

Кстати, впоследствии, когда Пушкин скончался от дуэльного ранения, студенты Университета явились сюда, чтобы заказать по своему любимому поэту панихиду. Пушкин в то время почитался личностью чуть ли не диссидентствующей. Настоятель, разумеется, перепугался. Что делать? Пойти на поводу студентов - после неприятностей не оберешься. Отказать - глядишь, еще устроят беспорядки. Стекла, например, побьют.

Настоятель в ужасе вызвал полицию. Явившийся по его зову полицмейстер поступил хитро - сказал студентам, что известие о смерти Пушкина на самом деле ложное. Обрадованные этим известием, они отправились пить свою жженку - за здоровье знаменитого поэта. Настоятель с облегчением вздохнул и крепко запер двери вверенного ему монастыря.


* * *

А решение о панихиде было принято напротив, в маленьком и симпатичном доме на углу Большой Никитской и Газетного. На вид он двухэтажен, незатейлив и выкрашен в какой-то неопределенный цвет московских переулков - некое смешение кремового, желтого и розового.

Тут поначалу был каменный дом купца Заикина, который сильно подпалили в войну 1812 года. И в скором времени новый владелец, купец Муромцев, разобрал "горелое обвалившееся строение" и выстроил этот уютненький домишко.

Так вот, именно здесь в 1837 году, в квартире дамы Линденбаум, прошла студенческая сходка, посвященная гибели Пушкина. Правда, она была не слишком-то результативной, и один участник вспоминал об этом сборище: "Вечером студенты собрались и поставили на обсуждение вопрос: что делать? Дебаты произошли жаркие. Имена Данзаса, д'Аршияка, Дантеса, Геккерена не сходили с уст, крики благородного негодования проклятия и угрозы раздавались то и дело. Некто Баранов, богатый помещик, степняк, натура горячая и необузданная, вызвался ехать в Петербург, драться с Дантесом, а если бы он отказался - отстегать его хлыстом. Его предложение не приняли. Другие тоже не прошли. Остановились на том, чтобы отслужить по Пушкине панихиду".

Увы, но даже в этой малости студентам отказали.


* * *

Монастырь вошел и собственно в литературу. Лев Толстой писал: "Переход через Никитскую из Газетного в темный Кисловский переулок и слепая стена монастыря, мимо которой, свистя, что-то нес мальчик и извозчик ехал ему навстречу в санях, почему-то навсегда остался ему в памяти. Ему прелестна была и веселость мальчика и прелестен вид движущейся лошади с санями, бросающей тень на стену, и прелестна мысль монастыря, тишины и доживания жизни среди шумной, кишащей сложными интересами Москвы, и прелестнее всего его любовь к себе, к жизни, к ней и способность понимания и наслаждения всем прекрасным в жизни".

Так монастырь остался в памяти одного из главный действующих лиц "Анны Карениной".

А будущая поэтесса Марина Цветаева, обучавшаяся по соседству, в гимназии Марии Густавовны Брюхоненко, бегала сюда за вкусными просвирками - тоже в своем роде литературный факт. Правда, тогда уже эмансипированная девица была абсолютно равнодушна к вышивке и прочим промыслам. А зря - в монастыре трудились сестры-вышивальщицы, изделия которых славились на всю Россию. Разумеется, они приобретались здесь же, в лавке при монастыре.

Правда, по сравнении с прочими московскими монастырями, Никитские ежели и выделялся, то отнюдь не в свою пользу. Краевед Иван Кузьмич Кондратьев, в частности, писал столетие тому назад: "Осматривая Никитский монастырь вообще, можно сказать, что он заключает в себе мало замечательного: только и есть несколько древностей, не относящихся, однако же, далее 1682 года".

Для него 1682 год был, можно сказать, современностью.


* * *

А напротив, через переулок - еще одно "пушкинское место", дом, построенный учеником Матвея Казакова. Правда, поверить в это невозможно - он неоднократно перестраивался. Искусствовед Евгений Николаев написал о нем в своей "Классической Москве": "Глядя на дикое и малопонятное сооружение - дом № 9, странно подумать, что перед нами некогда прекрасный дворец, изображенный в Альбомах Казакова".

В начале прошлого столетия это строение принадлежало чете Долгоруковых, и А Булгаков так описывал один из многочисленных балов, устроенных том доме: "До сих пор еще толкуют о славном бале наших молодых, хваля особенно ласку и ловкость Ольги. Поэт Пушкин также в восхищении от нее: говорит, что невозможно лучше Ольги соединять вместе роль девушки, только что поступившей в барыню и хозяйки. Он мне говорил на бале: я глаз не спускаю с княгини Ольги Александровны; не понятно, как она всюду поспевает, - не только занимается всеми, кои тут, но даже отсутствующим посылает корнеты с конфетами; я бы ее воспел, да не стихи на уме теперь".

Так что, и Большой Кисловский переулок вошел в обильную семью так называемой московской пушкинианы.

 
Подробнее о Большой Никитской и ее окрестностях - в историческом путеводителе "Большая Никитская. Прогулки по старой Москве". Просто нажмите на обложку.