"Большая першпектива"

В наши дни Невский проспект - самый центр Петербурга, его главный символ и эпицентр жизни города. Трудно представить себе, но на заре петербургской истории проспекта не было вовсе. Осваивалась так называемая Петроградская сторона, Васильевский остров, строилась крепость на острове Заячьем. А противоположенная сторона Невы была местом нетронутым.


Правда, уже в то время был заложен Александро-Невский монастырь - духовный центр новой столицы. Естественно, что Петр прекрасно понимал необходимость в трассе, которая бы связывала духовный центр с центром светским. И он распорядился проложить дорогу - так называемую "Большую першпективную".

Не обошлось без конфуза. По преданию, со стороны Адмиралтейства Невский прокладывали русские солдаты (в помощь которым были предоставлены также пленные шведы), а со стороны монастыря - монахи. Довольно быстро выяснилось, что дороги эти встретиться не могут - монахи при расчетах несколько ошиблись. Петр распорядился бить их нещадно плетьми, однако для дела от этого не было пользы - оба участка соединились друг с другом лишь в 1760-е годы.

В память о той инженерной ошибки нам достался позорный излом, который делает проспект в районе площади Восстания.

Впрочем, существуют и другие версии этой неточности.


* * *

Однако, литераторам времен Петра Великого было в то время не до "першпективы". Они, не жалея словес, воспевали иные творения усатого императора. Невский же того периода стал появляться в русской прозе и стихах несколько позже, притом в виде явно неприглядном. Вот, например, фрагмент из "Восковой персоны" Юрия Тынянова: "Волки… выбежали на берег и мимо Летнего сада добежали до Ерика, Фонтанной речки. Тут они пересекли большую Невскую перспективную дорогу, которая на Новгород, мощеную, на ней лежали поперек доски".

Впрочем, не только волки бегали по будущему Невскому проспекту - мощеному и, более того, обсаженному по краям березками. Как ни странно, молодые щеголи времен Петра Великого почувствовали будущее этой "першпективы" и выбрали ее одним из мест своих праздных фланирований. Не зря же император Петр издал один своеобразнейший указ: "Нами замечено, что на Невской першпективе и на ассамблеях недоросли отцов именитых в нарушение этикету и регламента штиля в гишпанских камзолах и панталонах с мишурой щеголяют предерзко. Господину Полицмейстеру указую впредь оных щеголей с рвением великим вылавливать, сводить в литейную часть и бить кнутом пока от гишпанских пантолонов зело похабный вид не окажется. На звания и именитость не взирать, так же на вопли наказуемых".

Кстати, декоративные березки, которыми был обсажен был Невский проспект, жители города без всякого смущения использовали по хозяйству. И в 1756 году пришлось даже издать такой указ: "Понеже по Невской першпективой против разных домов березки посажены для увеселения, а ныне усмотрено, что между теми березками развешено белое платье, того ради Ея императорское величество соизволило указать о том обывателям объявить, чтоб они никогда платья не вывешивала и ежели впредь кто по той Невской между березками будет платье развешивать, оное отбирать в казну".


* * *

Официальная дата открытия Большой першпективной дороги - 1711 год. В 1720 году здесь соорудили первое серьезное официальное учреждение - Мытный двор. И уже в 1721 году Ф. Берхгольц, камер-юнкер, писал: "С самого начала мы въехали в длинную и широкую аллею, вымощенную камнем и по справедливости названную проспектом, потому что конца ея почти не видно… Несмотря на то, что деревья, посаженные по обеим ее сторонам в три или четыре ряда, еще невелики, она необыкновенно красива по своему огромному протяжению и чистоте, в которой ее содержат… и делает чудесный вид, какого я нигде не встречал".

Спустя два года першпективу осветили конопляным маслом - как в лучших европейских городах. Фонарей соорудили много, даже очень много - 595 штук. Зажигали их "в ночное время, только в темные часы по присылаемым из академии о темных часах таблицам". На первый взгляд подобное кажется странным - а какие часы по ночам, как не темные? Но если вспомнить, что в Санкт-Петербурге есть белые ночи (а зимой, соответственно, черные дни), все сразу же становится понятным.

А в 1743 году здесь на Невском состоялось первое в истории проспекта официальное мероприятие. Точнее, крестный ход к мощам благоверного князя Александра Невского, перенесенными двумя десятилетиями раньше из Владимира в Александро-Невский монастырь. К этому событию весь проспект - от Адмиралтейства до монастыря покрывали деревянным настилом. Иначе по такой грязюке было просто не пройти.


* * *

Невский проспект, между тем, продолжал развиваться, продолжал совершенствоваться, входил в моду. В 1754 году было окончено строительства Аничкова дворца - и по сей день одной из главных достопримечательностей и проспекта, и Петербурга вообще. В 1766 году вышло распоряжении Комиссии о Санкт-Петербургском строении о строительстве на Невском проспекте только каменных зданий - можно сказать, что статус этого проспекта признан был на высшем уровне. В 1783 году построили костел святой Екатерины, а спустя два года и Гостиный двор.

В канун же девятнадцатого века вспомнили про старые и добрые березки. "Санкт-Петербургские ведомости поместили воззвание: "Желающие будущею весною Невскую перспективу, начиная от Полицейского моста до Лиговского канала по обоим сторонам в два раза усадить березками (так и написано - "березками", а не "березами" - АМ.), кои были б не тонее в окружности 6 вершков, а притом и около оных сделать балюстрат, могут с ясными о состоянии своем доказательствами и залогами явиться... Также те, кои пожелают будущею весною... Невскую перспективу, начиная от Казанского моста и продолжая до Аничковского по обеим сторонам в два ряда усадить липками ("липками"! - АМ.), но не менее в окружности 6 вершков имеющими".

Речь шла, ясное дело, о подряде. И как не редко происходит в нашем государстве, сей подряд был великолепным образом провален. И липки, и березки, посадили раньше срока, они замерзли и не прижились. Но, поскольку в 1800 году император Павел Первый преподнес Екатерингоф одной из своих фавориток, княгине Гагариной (по официальной версии, естественно, князю Гагарину), следовало срочным образом перенести куда-нибудь первомайские гулянья, заведенные еще Петром Великим. Раньше их устаивали в Екатерингофе, а тут это стало невозможно - частное владение, княгиня, фаворитка, не гламурненько. И гулянья были перенесены на Невский, под кроны мертвых лип. На них, кстати сказать, присутствовал сам император - вероятно, чтобы подсластить пилюлю, поданную подданным.

Но, несмотря на этот кикс, во многих справочниках 1800 год значится как дата появления на Невском полноценного бульвара.


* * *

В 1801 году на Невском построили Публичную библиотеку. В 1811 - Казанский собор. В 1820 году П. П. Свиньин писал о Невском: "Исчез высокий бульвар, разделявший его на две равные половины, и теперь уже на месте сем разъезжают экипажи по гладкой мостовой. С бульваром исчезнет любопытная отличительность сей улицы, нередко случавшаяся весной, т. е. что по одной стороне катались еще на санях, а по другой неслась пыль столбом от карет и дрожек".

А в 1824 все это прилично подмыло. Нева по половодью разлилась пуще обыкновенного, и проспект превратился в канал.

Один из жителей проспекта утром выглянул в окошко, отпрянул в ужасе, позвал слугу, дрожащим голосом спросил его:

- Что ты видишь там на улице?

- Графа Михайлу Андреича Милорадовича, разъезжающего на лодке.

- Ну, слава Богу, - вздохнул житель. - А то я решил, что я с ума сошел.

То было первое по высоте наводнение за всю историю Санкт-Петербурга. А. С. Грибоедов писал: "Все по сю сторону Фонтанки до Литейной и Владимирской было наводнено. Невский проспект превращен был в бурный пролив; все запасы в подвалах погибли; из нижних магазинов выписные изделия быстро поплыли к Аничкову мосту; набережные различных каналов исчезали, и все каналы соединились в одно".

Когда же вода спала, все довольно быстро привели в порядок. Невский проспект - коммерческий проспект, умей вертеться.


* * *

К тридцатым годам позапрошлого столетия Невский проспект стал больше, чем проспект. Блистательный, модный, роскошный, он сделался символом питерской дольче вита. Гоголь написал целую повесть под названием "Невский проспект": "Нет ничего лучше Невского проспекта, по крайней мере в Петербурге; для него он составляет все. Чем не блестит эта улица - красавица нашей столицы! Я знаю, что ни один из бледных и чиновных ее жителей не променяет на все блага Невского проспекта… Едва только взойдешь на Невский проспект, как уже пахнет одним гуляньем. Хотя бы имел какое-нибудь нужное, необходимое дело, но, взошедши на него, верно, позабудешь о всяком деле. Здесь единственное место, где показываются люди не по необходимости, куда не загнала их надобность и меркантильный интерес, объемлющий весь Петербург... Всемогущий Невский проспект! Единственное развлечение бедного на гулянье Петербурга! Как чисто подметены его тротуары, и, боже, сколько ног оставило на нем следы свои! И неуклюжий грязный сапог отставного солдата, под тяжестью которого, кажется, трескается самый гранит, и миниатюрный, легкий, как дым, башмачок молоденькой дамы, оборачивающей свою головку к блестящим окнам магазина, как подсолнечник к солнцу, и гремящая сабля исполненного надежд прапорщика, проводящая по нем резкую царапину, - все вымещает на нем могущество силы или могущество слабости. Какая быстрая совершается на нем фантасмагория в течение одного только дня! Сколько вытерпит он перемен в течение одних суток!

Пушкин писал в "Евгении Онегине":

Надев широкий боливар,

Онегин едет на бульвар,

И там гуляет на просторе…

Естественно, "бульвар" - это не что-нибудь, а именно Невский проспект. В то время он засажен был деревьями не только по краям, но и по центру - первоначальные мертвые палки, по всей вероятности, заменили на что-то приличное.

Невский проспект, между тем, получил очередную обнову. Его выложили прогрессивной и стильной по тем временам мостовой - этакими шестигранными деревянными шашечками, более напоминающие не покрытие для тротуара, о домашний паркет. Дорога смотрелась красиво, к тому же имела практический плюс: "Все дома на Невском проспекте избавились от беспрестанного дрожания, которое повреждало их прочность. Жители успокоились от стуку, лошади ощутили новые силы и, не разбивая ног, возят теперь рысью большие телеги. Экипажи сохраняются, а здоровье людей, особливо нежного пола, получило новый быт от приятной езды".

Правда для того, чтоб новшество не пострадало, петербуржцам запретили здесь курить. Но эта неприятность была перенесена со стойкостью истинных северян. Невский проспект оставался местом беззаботных гуляний, легкого флирта и остроумных экспромтов.

Однажды, например, Иван Андреевич Крылов, вылечив рожу на ноге, вышел на Невский прогуляться.

- А что, рожа прошла? - спросил его некий знакомец, проезжавший в карете (притом не замедлив движения).

- Проехала, - ответил баснописец.

Этот сюжет был очень даже в стиле Невского проспекта.

В другой же раз сюда явился в офицерской форме некто К. Булгаков. Правда, форма у него была карикатурная - полы сюртука касались поверхности земли. Но недолго он фланировал, потешая до колик праздную публику. Вскоре на его пути случился великий князь Михаил Павлович.

- Что это за юбка на тебе, Булгаков? - воскликнул он. - На гауптвахту, на гауптвахту, голубчик! Я шутить не люблю.

- Ваше высочество, - ответствовал Булгаков, - я одет как нельзя более по форме и наказания, ей Богу, не заслуживаю. Я одет согласно приказу по гвардейскому корпусу. И вот доказательство.

С этими словами господин Булгаков вытащил приказ, составленный как раз самим Михаилом Павловичем, где, без учета роста офицеров, регламентировалась длина сюртука. Все офицеры и портные поняли, конечно же, что здесь ошибка, и шили себе форму соразмерно росту. И лишь низенький Булгаков пошил сюртук согласно предписанию.


* * *

Невский проспект был знаменем Санкт-Петербурга, и когда новая столица противопоставлялась старой Москве, в первую очередь хватались именно за это древко:

Хотелось город видеть мне.

Я на проспект пошел, зевая, -

И изумился! Нам во сне

Толпа не грезилась такая

В Москве, где мы по старине

Все по домам сидим, скучая;

А здесь, напротив, круглый год

Как бы на ярмарке народ


Без стуку по торцам катясь,

Стремятся дрожки и кареты;

Заботой праздною томясь,

Толпы людей, с утра одеты,

Спешат, толкаясь и бранясь.

Мелькают перья, эполеты,

Бурнусы дам, пальто мужчин;

В одеждах всех покрой один…

(Николай Огарев, "Юмор").

Однако, беззаботность, по большому счету, только внешняя, и в той же гоголевской повести "Невский проспект" присутствуют нотки драматические и мистические: "Но как только сумерки упадут на домы и улицы и будочник, накрывшись рогожею, вскарабкается на лестницу зажигать фонарь, а из низеньких окошек магазинов выглянут те эстампы, которые не смеют показаться среди дня, тогда Невский проспект опять оживает и начинает шевелиться. Тогда настает то таинственное время, когда лампы дают всему какой-то заманчивый, чудесный свет... Длинные тени мелькают по стенам и мостовой и чуть не достигают головами Полицейского моста".

Так получилось, что именно Гоголь признан главным певцом Невского проспекта. Самуил Маршак даже писал в одном своем стихотворении:

Страницей Гоголя ложится Невский…

А может быть, дело всего лишь в названии повести?


* * *

К тому времени сложилась и парадоксальность Невского. Е. И. Расторгуев писал: "Невский проспект есть истинная картина всяких лиц, званий, состояний, свойств, характеров.

Здесь можно наслаждаться созерцанием ума и малоумия, сметливости и нерасчетливости, мотовства и бедности, роскоши и всякого рода лишений, добродетелей притворных и пронырств сокрытых, веселоси наружной и скорби душевной.

Здесь великолепие и роскошь ослепляет зрителя, нищета и пышность прогуливаются вместе, лень, глупость и тунеядство являются в одежде модной, меркантильность, расчеты и сметливость пользуются случаями и в спекулятивных делах доходят до предельной степени.

Здесь можно выразуметь, как воздвигаются богатства и как всякое богатство может развеятся подобно праху или, следуя моде, приличнее выразиться, дыму сигары.

Здесь благородство души, труд, науки, искусства, рассуждая о своих божественных предопределениях, проходят тихо, скромно.

Здесь ум и честь часто идут об руку сухощавого скелета, обернутого в разноцветную мантию бедности, а эгоизм, шарлатанство и случай давит их пышным своим экипажем...

Вот идут и едут люди деловые, не попавшие еще на ту степень ранга, которая дает право ехать в своем экипаже.

Вот мелькают золотые очки, лорнеты, разноцветные ленты, там и сям полуспрятанные и полувыказываемые, триковые мекентоши, гречетские плащи, блузы, важная поступь, дерзкие взоры, неуступчивость никому дороги, особенные манеры во всех телодвижениях. Эти люди взорами своими приказывают встречающимся с ними почитать их за людей важных.

Другие, здесь проходящие, отличаются воздушными замками в другом роде: глубокие мыслители в двадцать лет, выпущенные вчера из училища, они уже составляют в своем уме проекты о преобразовании всей России, об улучшении ее благоденствия, о прославлении через то своего имени и о принуждении Отечества отдать должное их талантам и гению.

Некоторые прогуливаются здесь с лорнетом на глазу, с гримасою презрения на все и на всех. Эти люди от всего русского пожимают плечами, на все русское зло улыбаются, заговорят ли при них о чем хорошем русском, - они молчат или напевают двусмысленно. Ни театр, ни литература, ни язык, ни погода, ни солнце русское, ни даже звезды русские, ничего им не нравится. Может ли быть, по их мнению, в России что-нибудь хорошее, вот в чужих краях, вот там-то...

Вот лев - кто не знает, что теперь в образованный наш век, львы и львицы уже не звери, а люди модного света и высшего тона. Вот лев, прекрасный, величавый вид его показывает высокое и богатое его происхождение, на указательном его пальце блестит дорогой солитер, его взоры щурятся на все его окружающее, он себя считает выше всего и лучше всех.

Вот денди с желтыми перчатками, в руке модная трость, его физиономия показывает баловня счастья.

Вот целая толпа разных фигур из школы большого света. Рассмотрите их со вниманием: это особы нынешнего бомонда. По требованию приличий нынешнего образования и по правилам "умения жить", физиономия нынешних светских людей окована неизменяемостью, чувства заморожены, ум засыпан инеем. Они движутся как машины, встречаются, разговаривают, расстаются без всякого соучастия, говорят затверженные фразы, спрашивают не думая вовсе об ответе. Жалкие автоматы, заведенные пружинами нынешнего образования! Говорят ли о смерти родителей или о вчерашнем бале, встречаются ли с любимою особою или с врагом своим, слушают ли жалостное происшествие или забавный анекдот, - их физиономия неизменна. Взаимные вопросы о здоровье, которым никто не интересуется, о погоде, которую всякий сам видит, о новостях, которые уже всем известны, - вот тип почти всех разговоров на Невском проспекте, с некоторыми вариациями, но все на одну и ту же тему!"

Сегодня эта "ярмарка тщеславия", описанная господином Расторгуевым, конечно, никого не удивит. А сформировался этот стиль общения, это жизненное кредо - оказывается все там же, на Невском проспекте.

Случались тут, конечно, и живые личности, которые всяко высмеивали типичных представителей проспекта. В частности, граф В. А. Соллогуб писал: "Почти каждый день ходили мы с Пушкиным гулять по толкучему рынку, покупали там сайки, потом, возвращаясь по Невскому проспекту, предлагали эти сайки светским разряженным щеголям, которые бегали от нас с ужасом".

Но подобных затейников было не много.

Здесь же, на Невском потешал народ один из первых русских эксгибиционистов. Михаил Пыляев так описывал его: "Очень долгое время в Петербурге был грозой и страхом женщин полупомешанный моряк, ходивший по Невскому и Летнему саду в одежде прародителей, будучи завернут только в модный тогда плащ a la Quiroga. Этот плащ был необъятной ширины, им можно было обернуться три раза. Видоизменение такого плаща под названием "альмавивы" было любимым одеянием наших художников и актеров. Моряк воображал, что он по сложению Аполлон Бельведерский, и сковывать свои классические формы пошлыми модными одеяниями не считал нужным. И когда он встречал достойных, по его мнению, ценителей и ценительниц красоты, то тотчас распахивал плащ и являлся их глазам в виде античного изваяния. Такую прогулку он раз проделал в саду Виндзорского замка, когда там проезжала королева Виктория, за что получил вместе с отставкой чуть ли не европейскую известность".

В то время эксгибиционизм был не то, чтоб не изучен - о нем вообще никто не слыхивал.


* * *

Критично настроенный маркиз де Кюстин отзывался о Невском в достаточно резких словах: "Главная улица Петербурга называется Невским проспектом и заслуживает несколько более подробного описания. Эта красивая улица служит местом прогулок и встреч всех бездельников города. Таких, правда, не слишком много, ибо здесь не ходят ради самого процесса гуляния. Каждый шаг имеет свою цель, независимую от удовольствия. Передать приказание, спешить к своему начальнику, засвидетельствовать нужному лицу почтение - вот что приводит в движение население Петербурга и империи.

Этот именуемый проспектом бульвар вымощен ужасающими булыжниками неправильной формы. Но здесь, как и на некоторых других главных улицах, в булыжной мостовой проложены деревянные дороги - нечто в роде паркета из восьмиугольных или кубических сосновых брусков.

Две такие полосы торцов, шириной от двух до трех футов, разделенные булыжной мостовой, по которой бежит коренник, проложены с каждой стороны улицы. От домов их отделяют широкие тротуары, выложенные плитняком, на отдаленных улицах сохранились еще жалкие деревянные панели. Этот величественный проспект доходит, постепенно становясь все безлюднее, некрасивее и печальнее, до самых границ города и мало-помалу теряется в волнах азиатского варварства, со всех сторон заливающих Петербург, ибо самые пышные его улицы сходят на нет в пустыне. Великолепный город, созданный Петром Великим, украшенный Екатериной II и вытянутый по ранжиру прочими монархами на кочковатом, почти ежегодно затопляемом болоте, окружен ужасающей неразберихой лачуг и хибарок, бесформенной гурьбой домишек неизвестного назначения, безымянными пустырями, заваленными всевозможными отбросами - омерзительным мусором, накопившимся за сто лет жизни беспорядочного и грязного от природы населения.

Калмыцкая орда, расположившаяся в кибитках у подножия античных храмов, греческий город, импровизированный для татар в качестве театральной декорации, великолепной, но безвкусной, за которой скрывается самая подлинная и страшная драма,- вот что бросается в глаза при первом взгляде на Петербург.

После полудня на Невском проспекте, на обширной площади перед Зимним дворцом, на набережных и мостах появляется довольно большое количество экипажей разнообразного вида и причудливых очертаний. Это придает некоторое оживление унылому городу, самой монотонной из всех европейских столиц".

И среди всего этого, на французский вкус, жалкого великолепия запросто прогуливался император Николай, прозванный Палкиным. Встреча с царем ни в коей мере не считалась редкостью. При этом разговоры были самые разнообразные. Однажды, например, царь шел по Невскому и углядел в толпе неряшливого пьяного студента. Шел он нетвердым шагом, шляпа на затылок, шинель не застегнута, да и руки в рукава не вдеты. Строгий самодержец решил этого студента отчитать.

- На кого ты похож? - начал он с самым своим суровым выражением лица.

- На маменьку! - сказал студент и улыбнулся во весь рот.

В России такая находчивость традиционно приветствовалась.


* * *

В том же 1839 году, когда по Невскому гулял брюзгливый господин Кюстин, здесь поменяли освещение. С этого момента Невский проспект освещался газом - по тому времени весьма передовая технология.

В 1843 году в Демидовской гостинице, располагавшийся здесь же, на Невском Иван Тургенев познакомился с Полиной Виардо. Его представили весьма своеобразно: "русский помещик, славный охотник, интересный собеседник и плохой поэт". Что ж, в этом был резон - прославился Иван Сергеевич в первую очередь своими прозаическими сочинениями, а не стихотворными. Начался роман, который на протяжении десятилетий давал российской богеме пищу для самых пикантных пересудов.

В 1844 году здесь, на Невском впервые в России появился асфальт. Правда, не на всем проспекте, а всего-навсего на Полицейском мосту, перекинутом через отнюдь не широкую Мойку. Да и технология была совсем другая - асфальт не заливали прямо на дорогу, а выкладывали в виде кубиков, заранее отлитых на заводе. Однако же, и это был прогресс. Газеты восхищались: "Асфальт, вылитый в кубическую форму, выдерживает самую жесткую пробу, потому что еда ли где бывает более езды, как на Полицейском мосту".

В 1846 году было окончено строительство Пассажа - магазину модному, гламурному, не в пример старому посконному Гостиному двору.


* * *

Вторая половина девятнадцатого века - новый всплеск прогресса. Уже в 1847 году в городе появляются маршрутные омнибусы - огромные кареты. Естественно, первый маршрут проложен именно по Невскому проспекту. В переводе с латыни "омнибус" означает "для всех". И вправду, проезд стоит 10 копеек, новый вид транспорта доступен самым широчайшим слоям населения, и вечно переполненный вид транспорта приобретает новый, исконно петербургский термин: "обнимусь". Адвокат А. Кони так описывал этот технический шедевр: "На Невском нет ни трамваев, ни конно-железной дороги, а двигаются грузные, пузатые кареты, огромного размера со входной дверцей сзади, которой стоит, а иногда и сидит кондуктор. Это омнибусы, содержимые много лет купцом Синебрюховым... Неуклюжие и громоздкие, запряженные чахлыми лошадьми, они вмещают в себя до двадцати пассажиров и движутся медленно, часто останавливаясь для приема и выпуска таковых".

Но все равно - это было событие.

А в 1851 - пущен в эксплуатацию Николаевский (ныне - Московский) вокзал.

Невским проспектом вновь любуются, и никому не хочется его критиковать, и даже профессиональный критик Н. А. Добролюбов пишет в 1853 году: "Если погода так хороша, Петербург Вам так незнаком, что Вы непременно хотите идти пешком - Вы не раскаетесь. Советую всегда начинать от Лавры… Вскоре начинается Невский проспект, и Вы очутились на ярмарке: на трехсаженных тротуарах здешних постоянно такая же толкотня, как у нас (то бишь, в Нижнем Новгороде - АМ.) на ярмарочном месте. Но, вообразите, здесь менее душно: менее пахнет городом, чем в Москве, или даже у нас".

А в 1858 году в Санкт-Петербурге побывал писатель Теофиль Готье. Не обошлось, конечно же, без посещения Невского проспекта. Готье был очарован: "На этой фешенебельной торговой улице чередуются дворцы и магазины. Нигде, может быть, только в Берне, вывеска не выглядит так восхитительно, как здесь. И до такой степени, что этот вид декоративного украшения улиц и домов нужно было бы отнести к разряду ордеров современной архитектуры, прибавить его к пяти ордерам Виньолы. Золотые буквы выводят свой рисунок на голубом фоне, выписываются на стеклах витрин, повторяются на каждой двери, не пропускают углов улиц, круглятся по аркам, тянутся вдоль карнизов, используют выступы подъездов, спускаются по лестницам подвалов, изыскивают все способы привлечь внимание прохожих. Возможно, вы не знаете русского языка, и форма этих букв, кроме орнаментального своего выражения, не имеет для вас никакого смысла? Но вот рядом вы видите перевод этих надписей на французский и немецкий языки. Вы еще не поняли? Тогда услужливая вывеска, прощая вам незнание этих трех языков, даже предполагая и тот случай, что вы вообще неграмотны, очень наглядно изображает те предметы, которые продаются в магазине. Вылепленные или нарисованные виноградные гроздья указывают винный магазин, далее ветчина, колбасы, говяжьи языки, банки с икрой вас извещают о том, что здесь помещается продуктовая лавка. Самые примитивные рисунки, башмаки, галоши, сообщают не умеющим говорить ногам: "Войдите сюда, и вас обуют". Нарисованные крест-накрест перчатки говорят на языке, понятном для всех. Встречаются также изображения женских накидок, платьев, над которыми нарисованы шляпы или чепчики. Художник посчитал излишним пририсовывать к ним лица. Пианино приглашает вас испробовать их клавиши. Все это интересно фланирующему путешественнику и обладает особым колоритом".

Кстати, тот же литератор обратил внимание еще на одну редкую особенность проспекта: "На Невском проспекте идеи религиозной терпимости прямо-таки претворены в жизнь, и самым либеральным образом. Буквально нет ни одного вероисповедания, какое не имело бы своей обители, своего храма на этой широкой улице. Налево, в том же направлении, в каком я шел до сих пор - голландская церковь, лютеранский храм святого Петра, католическая церковь святой Екатерины, армянская церковь, не считая в прилегающих улицах финской часовни и храмов других направлений Реформации. Направо - русский Казанский собор, другая православная церковь и часовня старинного культа староверов или раскольников. Все эти божьи обители стоят в одном ряду с жилищами людей, за исключением Казанского собора, который прерывает общую линию и изящным полукругом, напоминая восхитительную колоннаду собора Святого апостола Петра в Риме, выходит на обширную площадь. Фасады соборов лишь незначительно отступают назад из общей линии домов. Они, не таясь, предлагают себя вниманию и религиозному усердию прохожих; узнать их можно по особому свойственному им архитектурному стилю. У каждой церкви есть дарованные царями большие участки богатой городской застройки, где дома или участки сдаются в аренду".

Действительно, Невский проспект довольно часто называли "улицей веротерпимости".


* * *

1862 год - новое изобретение, конка. Никого, разумеется, не удивляет, что "Акционерное общество конно-железных дорог" начинает свою деятельность именно с Невского. Темно-синие вагончики с империалом, запряженные парой уставших лошадей еще доступнее омнибусов: проезд всего лишь 5 копеек (на империале еще меньше - 3 копейки). Справедливости ради, однако же, оговорюсь - конка была транспорт внутригородской, в то время, как омнимус был еще и транспорт загородный - доезжал до таких отдаленных окрестностей, как село Александровское и Полюстрово.

Правила пользования довольно строгие: "В предупреждение несчастных случаев господа пассажиры приглашаются входить и выходить из вагона только на местах остановки или тихого хода вагонов, причем соскакивать нужно обязательно по направлению вагона".

1883 год - замена газового освещения на электрическое. На проспекте появляются 32 электрических фонаря. Радость неописуемая - ночью здесь становится почти так же светло, как днем.

Вместе с тем Невский проспект становится центром литературной жизни города. Чернышевский пишет: "Теперь хочу и нет идти к Беллизару… Его книжный магазин, как и все книжные магазины и публичная библиотека, недалеко от нас, версты не будет. Все книжные магазины сбиты между началом Невского и Аничковым мостом (верста, может быть) на Невском".

Не удивительно, что многие российские поэты и писатели живут именно здесь, а если не живут, то уж бывают очень часто. И воспевают его в прозе и стихах. При этом воспевают с грустью и трагизмом - легкомысленность в литературе потихонечку приелась, жизнь - штука несправедливая, богатым хорошо, а бедным плохо, вновь поднялись цены в Гостином дворе.

Писатель более не восхищается бурлящим ритмом Невского проспекта. Тот самый ритм он описывает нехотя и нарочито вяло. Вот, например, из Салтыкова-Щедрина: "День стоял серый, не холодный, но с легким морозцем, один из тех дней, когда Невский, около трех часов, гудит народом. Слышалось бряцание палашей, шарканье калош, постукивание палок. Пестрая говорящая толпа наполняла тротуар солнечной стороны, сгущаясь около особенно бойких мест и постепенно редея по мере приближения к Аничкину мосту… Деловой люд не показывался или жался к стенам домов. Напротив, гулящий люд шел вольно, целыми шеренгами и партиями, заложив руки в карманы и занимая всю середину тротуара… Перед магазином эстампов остановилась целая толпа и глядела на эстамп, изображавший девицу с поднятой до колен рубашкою; внизу эстампа было подписано: "L`oiseau tnvolé" ("Улетевшая птичка" - АМ.). Из ресторана Доминика выходили полинялые личности, жертвы страсти к бильярду и к желудочной… Посередине улицы царствовала сумятица в полном смысле этого слова. Кареты, сани, дилижансы, железнодорожные вагоны - все это появлялось и исчезало, как в сонном видении. В самом разгаре суматохи, рискуя передавить пешеходов, мчались на тысячных рысаках молодые люди, обгоняя кокоток, которых коляски и соболя зажигали неугасимое пламя зависти в сердцах "наших дам". Газ в магазинах еще не зажигался…"

Схожее недовольство Невским можно встретить и в стихах:

Печально я брожу по Невскому проспекту…

Как полон жизни он! как много в нем эффекту!

Бездельники, дельцы, народ мастеровой

Проходят и снуют по звонкой мостовой.


В коляске щегольской проносится красотка,

Гвардейца-молодца мчит узкая пролетка,

Линейку подает желающим лихач,

Плетется омнибус на паре тощих кляч.

(П. Вейнберг).

Впрочем, в конце стихотворения поставлена разгадка авторского неприятия:

И как противен ты, и как болит душа,

Когда в кармане нет ни медного гроша!

Николай Некрасов в повести "Жизнь Александры Ивановны" противопоставляет жизнь Невского жизни более бедных кварталов: "Весна, весна!.. ты в Петербурге… не перестаешь быть сырою, грязною, вредною и совершенно лишенною жизни… Не знаю, известно ли читателям, что в Петербурге, кроме многих известных чудес, которыми он славится, есть еще чудо, которое заключается в том, что в одно и то же время в разных частях его можно встретить времена года совершенно различные. Когда в центре Петербурга нет уже и признаков снегу, когда по Невскому беспрестанно носятся летние экипажи, а по тротуарам его, сухим и гладким, толпами прогуливаются обрадованные жители и жительницы столицы в легких изящных нарядах, - тогда в другом конце Петербурга, на Выборгской стороне, царствует совершенная зима. Снег довольно толстым слоем лежит еще на мостовых; природа смотрит пасмурно и подозрительно; жители выходят на улицу не иначе, как закутавшись в меховую одежду. Здания пасмурны и туманны… О, как далеко Выборгской стороне до Невского проспекта!"

А Иван Сергеевич Тургенев пишет о своем творческом плане: "О Невском проспекте, его посетителях, их физиономиях, об омнибусах, разговорах в них и т. д."

Можно лишь себе представить, как бы выглядели очерки Тургенева, если бы он до них все же добрался.

Впрочем, и в тот период попадаются заметки, практически свободные от социальной составляющей. К примеру, Гончаров описывает Невский в повести "Счастливая ошибка": "Посмотрите зимой в сумерки на улицу: свет борется со тьмою; иногда крупный снег вступает в посредничество, угождая свету своею белизною и увеличивая мрак своим облаком. Но человек остается праздным свидетелем этой борьбы: он приумолкает, приостанавливается; нет движения; улица пуста; домы, как великаны, притаились во тьме; нигде ни огонька; все предметы смешались в каком-то неопределенном цвете; ничто не нарушает безмолвия, ни одна карета не простучит по мостовой: только сани, как будто украдкою, продолжают сновать вечную основу по Невскому проспекту".

Но это все-таки скорее исключение из правила.


* * *

В 1888 году на Невском случилась настоящая сенсация. Здесь начал действовать первый в России торговый автомат. Фирма "Жорж Борман" установила "автоматический аппарат для продажи плиток шоколада". Плитка стоила 15 копеек, аппарат пользовался ажиотажем у столичных жителей, но дальнейшего развития эта практика не получила. Отчасти из-за щедрости российских обывателей. Находилось множество охотников "отблагодарить" такую умную машину. В отверстие для пятиалтынных они просовывали рублевые и трехрублевые кредитки, от чего автомат каждый раз выходил из строя и требовал серьезного ремонта.

В 1896 году на Невском проспекте был открыт первый в нашей стране кинотеатр. Сохранилось описание этого заведения: "Вот гаснет электрический свет, в зале слышится шипение синематографа, и на экране, перед глазами зрителей действительно появляется движущаяся фотография целого факта… Из ряда картин, которые нам случилось видеть, лучшими мы можем отметить: подход поезда, ссора двух мужчин и их борьба, игра в карты, выход рабочих с фабрики Люмьера, ссора детей и акробат, играющий с лентой".

А спустя год на Невском появился весьма своеобразный гражданин. Это был рехнувшийся на почве скачек господин Сотейкин, который вдруг решил, что он не человек, а скаковая лошадь. Ежедневно в полдень он стартовал в начале Невского и минут за двадцать добирался до Московского вокзала. Чуть дух переведет - бежит обратно. И так на протяжении шести часов.

Ужасно радовался, когда ему удавалось обогнать настоящую лошадь.

Власти же не принимали против этого Сотейкина никаких мер - ведь, по большому счету, поведение бегуна не было антисоциальным.


* * *

Наступил двадцатый век. В 1903 году построен бы роскошнейший гастроном братьев Елисеевых. В 1904 году - торговый дом фирмы "Зингер".

В том же 1904 году наша страна встречала моряков крейсера "Варяг" и канонерской лодки "Кореец". Император Николай II писал в дневнике: "Их встречали торжественно, как подобает героев: по всему Невскому шпалерами стояли войска и военно-учебные заведения".

Он и не мог догадываться, что в скором времени экипажи именно этих судов станут символами революционной борьбы в России.

В том же году из здания Московского вокзала вышел застенчивый провинциальный юноша. Прошел на Невский, огляделся по сторонам, подошел к городовому и полюбопытствовал:

- Скажите пожалуйста, господин полицейский, разрешается ли ходить по Петербургу с тросточкой?

Городовой опешил:

- Почему нельзя-то?

- Да как же, ведь тут царь живет, - почтительно сказал провинциал.

Это был Ефим Придворов, он же Демьян Бедный.

А вскоре, в январе пятого года здесь прошла, пожалуй, самая известная из демонстраций. И, безусловно, самая трагичная. Будущий председатель Временного правительства Александр Керенский писал о ней: "Вдоль всего Невского проспекта двигались, направляясь из рабочих районов, ряд за рядом колонны спокойных, с торжественно-важными лицами, одетых в свои лучшие одежды людей. Гапон, шедший во главе процессии, нес крест, а многие рабочие - иконы и портреты царя. Нескончаемое шествие текло весьма неспешно, и мы пошли рядом с ним вдоль всего Невского проспекта начиная с Литейного. На улицах собрались толпы людей, все хотели видеть происходящее своими глазами, все испытывали чувство необычайного волнения".

Эта демонстрация вошла в историю как "кровавое воскресенье". В обществе что-то явно разворачивалось и, очевидно, разворачивалось не туда.


* * *

В 1908 году на Невском проспекте прошло первое шествие так называемых людей-бутербродов. Газеты писали: "Вчера, 23-го ноября, на Невском проспекте и других улицах столицы наблюдалось интересное зрелище: девять человек, украшенных спереди и сзади блестящими табличками разных табачных фирм, тихо шествуя один за другим, на длинных шестах с прикрепленными к ним досками носили наклеенные разноцветные афиши одного из многочисленных театров-кинематографов. Шествие этой ходячей рекламы возбуждало внимание публики".

Тогда же на Невском орудовал один из первых российских "кидал". Точнее говоря, одна из первых: "22-го Ноября к проходившему по Невскому проспекту инженеру С.Вейгнеру подошла молодая девушка и дрожащим голосом попросила разменять 25-рублевый кредитный билет, так как ей необходимо уплатить за визит доктору, находящемуся у ее больного отца.

Г. Вейгнер разменял и, приняв сложенную в четвертушку ассигнацию из рук девушки. поспешившей в ближайший двор дома, положил деньги в бумажник и продолжал путь. Вечером г. Вейгнер, проверяя деньги, был немало поражен, увидят, что сделался жертвой нового вида аферы.

Кредитный билет 25-рублевого достоинства, полученный им от девушки, оказался не более не менее, как... рисунком до того, впрочем. прекрасно выполненным, что сразу обмана не заметишь".

Годом же раньше по Невскому прошел первый трамвай. Мог бы пройти и раньше, но мешало соглашение с владельцами конки, оформившими в свое время долгоиграющие отношения с властиями.

В том же году пустили и автобус. Правда, он назывался иначе - "омнибус-мотор", однако же смысл тот же самый: "Вчера, 4 октября, члены Санкт-Петербургского товарищества автомобильно-омнибусного сообщения совершили под руководством инженера-технолога Иванова пробный рейс на пока единственном в Петербурге омнибус-мотор. Рейс начался с пробега по Невскому проспекту. Весь Невский от Николаевского вокзала до Александровского сада омнибус прошел в 9 минут… Омнибус хорошо маневрировал, обгоняя конки и извозчиков, сворачивая для ломовиков и т. д."

Спустя месяц рейсы стали регулярными.

Впечатляло железнодорожное агентство, открытое тоже, естественно, на Невском. Владимир Набоков писал: "В железнодорожном агентстве на Невском была выставлена двухаршинная модель коричневого спального вагона: международные составы того времени красились под дубовую обшивку, и эта дивная, тяжелая с виду вещь с медной надписью над окнами далеко превосходила в подробном правдоподобии все мои, хорошие, но явно жестяные и обобщенные, заводные поезда. Мать пробовала ее купить; увы, бельгиец-служащий был неумолим. Во время утренней прогулки с гувернанткой или воспитателем я всегда останавливался и молился на нее. Иметь в таком портативном виде, держать в руках так запросто вагон, который почти каждую осень нас уносил за границу, почти равнялось тому, чтобы быть и машинистом, и пассажиром, и цветными огнями, и пролетающей станцией с неподвижными фигурами, и отшлифованными до шелковистости рельсами, и туннелем в горах. Снаружи сквозь витрину модель была доступнее влюбленному взгляду, чем изнутри магазина, где мешали какие-то плакаты... Можно было разглядеть в проймах ее окон голубую обивку диванчиков, красноватую шлифовку и тисненую кожу внутренних стенок, вделанные в них зеркала, тюльпанообразные лампочки... Широкие окна чередовались с более узкими, то одиночными, то парными. В некоторых отделениях уже были сделаны на ночь постели".

Автомобиль к тому времени перестал удивлять. В общественном сознании он сделался великим социальным злом. Газеты возмущались: "Безалаберная быстрая езда подгулявших автомобилистов причиняет немало горя обывателям. Чуть ли не ежедневно тот или иной "шикарный мотор" с "девицами и кавалерами" опрокидывает и давит прохожих на центральной улице - на Невском проспекте. Пора, давно пора обуздать безобразную, ненужную скоростную езду моторов".

Все эти чудеса прогресса действовали на большинство литературных деятелей угнетающе. Вот, например, стихотворение В. Ладыженского "На Невском":

Трамваев скучные звонки,

Автомобиль, кричащий дико.

Походки женские легки,

И шляпы, муфты полны шика;


Вдруг замешательства момент.

Какой-то крик и вопль злодейский…

Городовой, как монумент,

И монумент, как полицейский.

Эпоха требовала новых взглядов на происходящие. В нем виделась в первую очередь непостижимость. В том числе и Невского проспекта.

Символист Андрей Белый начинал свой роман "Петербург" более чем загадочно: "…Невский проспект есть Петербургский Проспект.

Невский Проспект обладает разительным свойством: он состоит из пространства для циркуляции публики; нумерованные дома ограничивают его; нумерация идет в порядке домов, - и поиски нужного дома весьма облегчаются. Невский Проспект, как и всякий проспект, есть публичный Проспект; то есть: проспект для циркуляции публики (не воздуха, например); образующие его боковые границы дома суть - гм… да:… для публики. Невский Проспект по вечерам освещается электричеством. Днем не Невский Проспект не требует освещения.

Невский Проспект прямолинеен (говоря между нами), потому что он - европейский проспект; всякий же европейский проспект есть не только проспект, а (как я уже сказал) проспект европейский потому что… да…

Потому-то Невский Проспект - прямолинейный проспект".

И так далее.

Впрочем, случался символизм более "мягкий". Например, у Брюсова, в стихотворении "Вечернее катанье":

Качая тихо черепа

В цилиндре, в котелке и в фетре,

По Невскому плывет толпа

При нежащем, вечернем ветре.


Уже размножились огни

За стеклами в больших витринах,

И две звезды зажглись в тени,

Как искры двух зрачков змеиных.


Скользят коляски, мимо них,

Гудя, летят автомобили;

Но строго, у коней своих,

Литые юноши застыли…


Не засыпают ли дома,

Как старики, в постели, рано?

Но вдалеке разбита тьма

Горящим взором ресторана.


Гудя, лети автомобиль,

В сверканьи исступленных светов…

Вдали Адмиралтейский шпиль.

В огне закатном, фиолетов.

Или, например, стихотворение Бунина "На Невском":

Колеса мелкий снег взрывали и скрипели,

Два вороных надменно пролетели,

Каретный кузов быстро промелькнул,

Блеснувши глянцем стекол мерзлых,

Слуга, сидевший с кучером на козлах,

От вихрей голову нагнул,

Поджал губу, синевшую щетиной,

И ветер веял красной пелериной

В орлах на позументе золотом…

Все пронеслось и скрылось за мостом,

В темнеющем буране… Зажигали

Огни в несметных окнах вкруг меня,

Чернели грубо баржи на канале,

И на мосту, с дыбящего коня

И с бронзового юноши нагого,

Повисшего у диких конских ног,

Дымились клочья праха снегового…


Я молод был, безвестен, одинок

В чужом мне мире, сложном и огромном,

Всю жизнь я позабыть не мог

Об этом вечере бездомном.

Витал дух "Незнакомки" Александра Блока. Витал в самых разнообразных проявлениях и формах. Две проституточки, Сонька и Лайка прохаживались парочкой по тротуару в шляпах с перьями из страуса и предлагались праздным господам в таких словах:

- Мы пара Незнакомок. Можете получить электрический сон наяву. Жалеть не станете, огурчик.

А перед рестораном "Квисисана" (был такой на Невском) проститутка Ванда объявляла таинственным шепотом:

- Я уест Незнакоумка. Не желаете ознакоумиться?

Увы, на этом фоне - сказочном, таинственном, когда даже жрицы древнейшей профессии грезят стихами - уже подкрадывалась новая эпоха.


* * *

В 1917 году свершилась революция. По проспекту ходил знаменитый поэт Саша Черный.

- Здравствуйте, Саша, - здоровались с ним многочисленные поклонники и поклонницы.

- Черт меня дернул придумать себе такой псевдоним, - отвечал поэт. - Теперь всякий олух зовет меня Сашей.

Завсегдатаев Невского проспекта раздражало все.

В 1918 году Невский переименовали в проспект 25-го Октября (он был таковым до 1944 года). По традиции его, конечно, называли Невским. Несмотря на то, что изменился он неузнаваемо. Иван Бунин писал в повести-дневнике "Окаянные дни": "По Невскому то и дело проносились правительственные машины с красными флажками, грохотали переполненные грузовики, не в меру бойко и четко отбивали шаг какие-то отряды с красными знаменами и музыкой... Невский был затоплен серой толпой, солдатней в шинелях внакидку, неработающими рабочими, гулящей прислугой и всякими ярыгами, торговавшими с лотков и папиросами, и красными бантами, и похабными карточками, и сластями, и всем, чего просишь. А на тротуарах был сор, шелуха подсолнухов, а на мостовой лежал навозный лед, были горбы и ухабы. И на полпути извозчик неожиданно сказал мне то, что тогда говорили уже многие мужики с бородами:

- Теперь народ, как скотина без пастуха, все перегадит и самого себя погубит.

Я спросил:

- Так что же делать?

- Делать? - сказал он. - Делать теперь нечего. Теперь шабаш. Теперь правительства нету".

Но вскоре жизнь более-менее стала налаживаться.

И уже в 1928 году Михаил Кольцов глядел и радовался. Писал в очерке "Невский проспект" (опять же, не "Проспект 25-го Октября"): "От моста через Мойку Невский светлеет и оживляется. На солнечной стороне много народу, не протолкаться. Здесь толчея, пожалуй, побольше, чем в старое время. Большая улица подтянула к себе жизнь всего центрального района. Невский стал доступнее, проще, веселей. Трамваи звенят резче, извозчики грохочут громче, женщины улыбаются шире, газетчики кричат звонче. Провинциал, робкий и почтительный, благоговейно замиравший в сутолоке столичного проспекта, сейчас - главное действующее лицо на Невском. Больше всех разгуливает, шумит, толкается и оживляет улицу.

Но, кроме провинциала, проспект имеет постояннейший и твердейший кадр тротуарных завсегдатаев. Этого нет в Москве, может быть потому, что она стала столицей, и это есть в Ленинграде, может быть оттого, что он все-таки стал провинцией. Ровно в час на солнечную сторону проспекта выходит дежурная гуляющая публика - для того чтобы в половине четвертого уйти, очистив панель для второй смены.

Любители тротуарных прогулок движутся стайками по три - пять человек, взявши друг друга под руку, тихим и размеренным шагом. Спешить по Невскому - преступление. Ведь все удовольствие пропадает! Надо шагать медленно, методично оглядываться по сторонам и обсуждать каждого встречного, благо каждый встречный хорошо известен. Если мужчина - быстро зарегистрировать его заработок, последние неудачи по службе, отношения с начальством, попытки перейти в другое учреждение. Если женщина - обсудить ноги, плечи, костюм, с кем живет и с кем собирается жить".

Следующая же явственная перемена здесь произошла лишь в 1936 году: "К существующим в Ленинграде видам городского транспорта в 1936 г. прибавился новый. Это - троллейбусы. Ленинград уже сделал заказ на 60 троллейбусов. Каждый троллейбус рассчитан на 53 места…"

Но литературная жизнь Невского проспекта не прервалась на столь большой период. Проспект боролся с наследием прошлого. В первую очередь - виршами уже упомянутого и к тому времени вполне заматеревшего Демьяна Бедного:

Главная Улица в панике бешеной:

Бледный, трясущийся, словно помешанный,

Страхом смертельным ужасно ужаленный,

Мечется - клубный делец накрахмаленный,

Плут-ростовщик и банкир продувной,

Мануфактурщик и модный портной,

Туз-меховщик, ювелир патентованный, -

Мечется каждый, тревожно-взволнованный,

Гулом и криками, издали слышными,

У помещений с витринами пышными,

Средь облигаций меняльной конторы, -

Русский и немец, француз и еврей,

Пробуют петли, сигналы, запоры:

- Эй, опускайте железные шторы!

- Скорей!

- Скорей!

Старая жизнь жалобно защищалась. Во всеуслышание заявлять о своих обывательских бедствиях было довольно рискованно. Защищался все чаще фольклор:

Цыпленок жареный,

Цыпленок пареный

Пошел по Невскому гулять.

Его поймали,

Арестовали

И приказали расстрелять.

Я не советский,

Я не кадетский,

Меня нетрудно раздавить.

Ах, не стреляйте,

Не убивайте -

Цыпленки тоже хочут жить.

По проспекту, постукивая кокетливой тросточкой, прогуливался писатель Юрий Тынянов. Тросточка воспринималась как вызов современному обществу, как протест, как попытка сохранить предметы старого, царского быта. На писателя косо смотрели.

Мало кто знал, что у Тынянова прогрессировал рассеянный склероз, и он просто не мог ходить без палки.

А другой писатель, Хармс фраппировал советскую добропорядочную публику нарочно. Он гулял по Невскому в цилиндре и с диванным валиком под мышкой, задирал прохожих, залезал на фонари. Один из хармсовых знакомых вспоминал: "Однажды я пришел к Даниилу и застал его в задумчивости сидящим у стола. "Пойдем в турне по Невскому, - предложил Хармс, - подожди, зайду только в сарай, возьму ножку от стола". Он принес большую - двумя руками не обхватить - ножку, перевернул ее и взял в одну руку: в верхней части ножка была достаточно узкой. Даниил подал мне краски, кисточку и сказал: "Займись художеством - разукрась мне физиономию". Я нарисовал на лбу его кружок, на щеках крестик и кружок, наделал морщин и мы тронулись. Хармс сунул мне в руки блокнот и сказал: "Записывай, что прохожие говорить будут". Мы вышли на Невский, послышались реплики: "Безумец... футурист... сбежал из сумасшедшего дома..." Некоторые улыбались: "Каких только чудаков на свете нет", другие смотрели с неудовольствием".

Совсем не то был Зощенко - еще один завсегдатай проспекта. О нем писал Корней Чуковский: "Увидел третьего дня вечером на Невском какого-то человека, который стоял у окна винного склада и печально изучал стоящие там бутылки. Человек показался мне знакомым. Я всмотрелся - Зощенко. Чудесно одет, лицо молодое, красивое, немного надменное. Я сказал ему: - Недавно я дума о вас, что вы - самый счастливый человек в СССР. У вас молодость, слава, талант, красота - и деньги. Все 150 000 000 остального населения страны должны жадно завидовать вам.

Он сказал понуро: - А у меня такая тоска, что я уже третью неделю не прикасаюсь к перу. Лежу в постели и читаю письма Гоголя, - и никого из людей видеть не могу... Люди... я убегаю от них, и если они придут ко мне в гости, я сейчас же надеваю пальто и ухожу... У нас так условлено с женою: чуть придет человек, она входит и говорит: Миша, не забудь, что ты должен уйти...

- Значит, вы всех ненавидите? Не можете вынести ни одного?

- Нет, одного могу... Мишу Слонимского... Да и то лишь тогда, если я у него в гостях, а не он у меня...

Погода стояла снежная, мягкая. Он проводил меня в "Радугу", ждал, когда я кончу там дела, и мы пошли вместе домой. Вина он так и не купил".


* * *

В 1938 году Невский проспект, наконец, полностью заасфальтировали. Спустя на Невском был, фактически, подписан смертный приговор писателю М. А. Булгакову. Он вышел из гостиницы и понял, что не видит вывески. Он был врач и понимал симптомы. Это был гипертонический нефросклероз - недуг, который лишил жизни отца Михаила Булгакова, а спустя несколько месяцев и его самого.

А затем наступила очередная напасть. Врага мифического, "внутреннего" заменил враг внешний, очень даже ощутимый. Началась Великая Отечественная война, затем - блокада, и вместе с этим - новая, до тех пор не освоенная тема в городской поэзии. Можно ее определить как тему санок.

Скрипят, скрипят по Невскому полозья.

На детских санках, узеньких, смешных,

В кастрюльках воду голубую возят,

Дрова и скарб, умерших и больных.

(Ольга Берггольц, "Февральский дневник").

Пусть дни бегут, и санки с мертвецами

В недобрый час по Невскому скользят.

(Александр Гитович, "Ленинград").

Траурные санки, конечно, являлись в любой части города. Но вид их на некогда фешенебельном Невском проспекте был особенно жутким.

Однако, все самое страшное закончилось - блокада, голод, сталинский террор. Литература Невского проспекта сделалась спокойной, темы - отвлеченными.


* * *

В 1952 году с Невского сняли трамвайные рельсы. В 1955 под Невским запустили первую линию метро.

Литература Невского проспекта сделалась спокойной, темы - отвлеченными. Появились попытки осмыслить проспект как некое многовековое достижение. Ираклий Андроников писал о проспекте: "В целом мире нет такой улицы! Красивой. Широкой. Прямой как стрела. Построенной великими зодчими и всегда полной кипучей жизни. Невский проспект - это чудо градостроительства и, как сказал Гоголь, "всеобщая коммуникация Петербурга".

Нет, это не случайное соседство домов. Это - единое целое. И гармония эта достигнута прежде всего соразмерностью, точно найденными пропорциями. Гляньте! Как отвечают друг другу высота зданий, образующих ровный строй, и это певучая ширина улицы!

Невский проспект - это понятие. Целый мир представлений. Великий памятник русской истории. Русской культуры. Архитектуры. Наша национальная гордость. Проспект, который в продолжение двух с лишком столетий был центром духовной жизни России.

Совместный труд зодчего, скульптора, каменщика, плотника, штукатура, лепщика, позолотчика, слияние усилий, выразивших гений народа, - вот что сообщает Невскому проспекту такой строгий и стройный вид. А впереди, если двигаться к центру города, путеводительный шпиль, Адмиралтейская игла, которую воспел Пушкин".

Соответствовали и поэты. Вот, например, стихотворение Г. Алексеева "Последний Кентавр" (1960-е годы):

Гнедой,

сытый,

с широким крупом,

галопом проскакал по Невскому.

Народ тепло приветствовал его.


Остановился на Аничковом мосту

и долго разглядывал

коней Клодта.

Иностранные туристы

фотографировали его прямо из автобуса.


У Мойки встретил битюга,

запряженного в телегу,

Шел с ним в обнимку

и что-то говорил на лошадином языке.

Оба весело ржали.

К чему такая сага - непонятно. Какие-такие в то время были проблемы у Невского - непонятно тем более.

А затем, легко, как рысь,

вдоль по Невскому пройдись!

(Лев Горбовский).

Но на Невский, как бывало,

вывел даму удалой ее валет.

(Александр Величанский).

На Невском я встретил друга,

Он как бы пахал без плуга.

(Олег Григорьев)

Вероятно, во всем этом проявлялась радость по поводу новой, относительно спокойной жизни. Этакое отдохновение перед очередными потрясениями, явившимися нам (а в том числе и Невскому проспекту) с десяток лет тому назад.

 
Подробнее об истории Невского проспекта  - в историческом путеводителе "Невский проспект. Прогулки по Санкт-Петербургу".