Некрополь музейного типа

Потрясающая достопримечательность Москвы – некрополь Донского монастыря. Исследователь кладбищ А. Саладин посвятил ему своего рода панегирик: "Такого обилия художественных надгробий, такого множества известных имен, как на кладбище Донского монастыря, нет ни на каком другом московском кладбище. Надгробная скульптура конца XVIII и начала XIX века здесь представляет своеобразный музей, пожалуй, не столько ценный для истории искусства, сколько обаятельный напоминанием той эпохи, когда любили красиво жить и даже умирать старались покрасивее.
В укромных уголках старого кладбища, на пышных памятниках, везде пестрят громкие имена московских вельмож, между ними незабываемые родные имена людей, работавших на заре нашей общественной мысли, нашего юного искусства. На новом кладбище нашли приют люди, которыми может гордиться наш век.
Кладбище Донского монастыря дорого по воспоминаниям. Здесь чуть ли не каждый камень воскрешает страничку прошлого. Но надо уметь читать не только надписи на камнях, надо чувствовать минувшую эпоху, понимать ее людей. и тогда кладбище Донского монастыря оживет и станет понятным, почему люди того времени старались в духовных завещаниях указать местом своего погребения Донской монастырь.
К сожалению, эта сокровищница не разработана, и шикарная публика ничего о ней не знает. А между тем, памятники разрушаются и утрачиваются, если же и остаются еще, то стираются надписи и исчезают даже знаменитые имена».
Тут было похоронено немало знаменитостей. Петр Чаадаев, Александр Сумароков, Осип Иванович Бове, историк В. Ключевский, композитор С. Танеев, художник Валентин Серов и многие другие. Среди прочих, М. Херасков - поэт и куратор Московского университета. И на его погребении были стихи:

Здесь прах Хераскова; скорбящая супруга
Чувствительной слезой приносит дань ему;
С ней музы платят долг любимцу своему;
Им важен дар певца, мила ей память друга.

Здесь дружба слезы льет на гроб,
И добродетель с ней скорбит,
Пусть прах его покоят обе,
А имя славу сохранит.

Восплачте! уж певец не дышит.
На урне лира возлежит.
Но ахъ! гордитесь! слава пишет:
Он был и Росс, и был пиит.

Лучшим же памятником кладбища считался плачущий ангел, склоненный над урной - монумент в память о некой Кожуховой. Он был так же украшен стихами:

Мне не дали омыть твой милый прах слезами,
Внезапно - без меня - ты в вечность преселилась!
Страдать - вот мой удел, назначенный судьбами,
Но не на долго ты со мною разлучилась!

А в 1811 году сюда, на кладбище пришел Константин Батюшков. Он, тогда еще юноша двадцати с лишним лет, не прославленный и не маститый, не безумный и не заточенный в вологодский дом недалеко от берега реки, бродил среди могил, и вдруг набрел на надгробие маленькой девочки. И поразился надписи на памятнике: "Не умре, спит девица".
Батюшков был поражен. Написал в дневнике: "Эти слова взяты, конечно, из Евангелия и весьма кстати приложены к девице, которая завяла на утре жизни своей".
И далее - из "Стансов" Франсуа Малерба: "Роза, она прожила столько, сколько предназначено утренним розам".
Не удивительно - ведь годом ранее он написал стихотворение "Надпись на гробе пастушки":

Подруги милые! в беспечности игривой
Под плясовой напев вы резвитесь в лугах
И я, как вы, жила в Аркадии счастливой,
И я, на утре дней, в сих рощах и лугах
Минутны радости вкусила;
Любовь в мечтах златых мне счастие сулила;
Но что ж досталось мне в сих радостных местах? -
Могила!

Так на кладбищах - а где ж еще? - переплетались и сливались воедино, сиюминутное вдохновение стихотворца и космическая вечность.
Книгоиздатель Михаил Сабашников рассказывал о судьбе памятника Муромцеву: "Мне припоминаются горячие дебаты, которые велись в комиссии по сооружению памятника на могиле С. А. Муромцева, председателя Первой Государственной Думы. Когда Трубецкой представил нам в гипсе свой бюст Муромцева для этого памятника, то многие находили его недостаточно похожим. Н. В. Тесленко так прямо высказался за то, чтобы отвергнуть проект Трубецкого. Серову и князю Щербатову пришлось энергично выступить в защиту работы Трубецкого, украшающей теперь кладбище при крематории, при бывшем Донском монастыре. Это одна из лучших в Москве скульптур, а сколько она тогда вызвала волнений! Правда, Трубецкой в своем бюсте, если можно так выразиться, передал преимущественно европейскую, западную сторону головы Муромцева, не отобразив одновременно существование в этой красивой, с правильными и строгими чертами голове ее азиатскую - восточную сторону. Кто знавал лично Муромцева, конечно, замечал, как иногда неожиданно выступали в его лице монгольские какие-то черты. Но в памятнике первого председателя Первой Государственной Думы такая европеизация была, пожалуй, уместна: ведь Дума означала победу западничества".
Тот же мемуарист припоминал другие похороны - Николая Васильевича Давыдова, знаменитого театроведа, бывшего председателя Московского окружного суда и доцента Московского университета, состоявшиеся в 1920 году: "На отпевание его в церкви Покрова в Левшине все же собралось по тому времени изрядное число друзей и знакомых, по преимуществу юристов и артистов, и несколько лиц из кругов Университета Шанявского. День стоял нестерпимо жаркий. Многие предпочитали стоять во дворе перед церковью, что создавало впечатление большого скопления публики. Однако за похоронной процессией пошли лишь немногие. А по миновении Пречистенки сопровождать гроб осталось только пять человек - вдова, дочь, П. А. Садырин, бывший секретарь Л. Н. Толстого Булгаков да я. Это как-то больше вязалось с общим видом города - пустынные улицы с травкой, пробивавшейся кое-где между булыжниками мостовой, закрытые магазины, оголенные от вывесок полуразрушенные кое-где дома… Кругом глубокая тишина. Можно было подумать, что город покинут жителями, как бывало на фронте, или вымер. На всем протяжении нашего пути к Донскому монастырю только яркая зелень деревьев по обеим сторонам Донской улицы возвращала нас к жизни. Может быть, на фоне окружающего разорения, но мне на этот раз показалась особенно красивой эта широкая, обсаженная деревьями Донская улица с нарядной красной церковью в глубине перспективы, за которой затем, как-то вдруг открывается вид и на величественный монастырь.
Отец Николая Васильевича похоронен около большого храма монастырского, у самого входа. Там же, рядом с отцовской могилой, отведено было место и для Николая Васильевича. Когда мы подошли, могильная яма не была еще дорыта. Бывший тут монах, уже не юных лет, с сединой в бороде, засучив рукава и взяв заступ, спрыгнул в яму, чтобы закончить работу. Гроб положили пока на кучу выкинутой из ямы земли. Мы, провожавшие, стали тут же в ожидании окончания работ. Вдруг Булгаков, став на другую кучу с противоположной стороны ямы, обратился к нам со словом. В первую минуту я почувствовал величайшую неловкость. Что в самом деле за речи в такой обстановке, и всего-то пятерым слушателям, включая сюда и монаха-могильщика. Булгаков говорил, что Николай Васильевич вел дневник в котором продолжал делать записи и во время болезни, унесшей его в могилу. Накануне смерти он занес в дневник следующие соображения. Он отмечал, что не имел и не имеет врагов, и приписывал это тому, что он себе взял за правило ликвидировать всякие возникающие недоразумения немедленно по их возникновении, проявляя величайшую уступчивость и справедливость к другим, строгость к себе. Булгаков смолк, а из могильной ямы послышались звуки одобрения. Монах-могильщик, отставив заступ и воздевая руки вверх, одушевился и в свою очередь пожелал высказаться. "Вот, видите ли, праведная жизнь сама в себе несет награду. Воистину сказано: Царство Божие внутри нас. И наказание тут же - совесть, раскаяние, угрызения… А говорят, награда в раю, а наказание в аду ожидают нас. Да кто же это видел, и подумайте только: чтобы наказать всех грешников огнем, сколько бы огню потребовалось. Не то, что рощи, всех рощ на такой огонь не хватило бы! Надо ведь тоже маленько соображать", - добавил он, берясь вновь за заступ и ускоренными движениями стараясь будто наверстать упущенное на рассуждения время.
Николай Васильевич, при его чувстве юмора, как бы он потешался над этим экономическим доказательством отсутствия ада. Это было время величайшей разрухи. В Москве люди и голодали, и мерзли зимой. Топлива не хватало. Центротоп при всей энергии работников своих не мог удовлетворить всех. Если профессор К. Со всем своим комитетом (имелся в виду Г. М. Кржижановский, председатель ГОЭЛРО - АМ.) не мог одну Москву отопить, то где тут наготовиться на ад и на всех грешников, - заключил москвич-монах".
А Борис Зайцев описывал похороны Юлия Бунина - старшего брата писателя Ивана Бунина, и теперь почти уж позабытого поэта: "Мы хоронили его в Донском монастыре, далеко за Москва-рекой, тоже в сияющий, горячий день, среди зелени и цветов. Старые друзья, остатки Середы, все явились поклониться сотоварищу, в горький час России уходившему. Он лежал в гробу маленький, бритый, такой худенький, так непохожий на того "Юлия", который когда-то скрипучим баском говорил на банкетах речи, представлял собой "русскую прогрессивную общественность", редактировал сборник Середы, или забравшись с ногами на кресло, подперев обеими руками голову, так что все туловище наваливалось на стол, читал и правил в Староконюшенном статьи для "Вестника Воспитания"".
Может ли быть что-нибудь светлее кладбищ?