Водка в чайнике

Некогда на этом месте (Петровка, дом 5) находился дворец примечательной богатой дамы - Анны Анненковой. Примечательна она была в первую очередь чудачествами. В частности, спала Анна Ивановна в комнате, освещенной лучами двенадцати ярчайших ламп. Кровать ее стояла прямо посреди огромной комнаты. Вместо перин использовались бальные капоты. Их клали стопкой, один на другой, каждый разглаживая утюгом. Одевалась барыня ко сну весьма своеобразно - в полный бальный наряд, вплоть до туфелек.
Во время сна особые прислужницы сидели в спальной и вполголоса о чем-то разговаривали - без такого тарахтения Анна Ивановна уснуть в принципе не могла. Под утро же другие дамы надевали на себя дневной наряд Анны Ивановны - разогревали.

Однако же, в историю вошла не столько эта дама, сколько ее сын. Их современник и историк Михаил Семевский так его описывал: "То был красавец в полном смысле этого слова не только в физическом отношении, но и достойнейший в нравственном и умственном отношении представитель блестящего гвардейских офицеров 1820-х годов. Отлично образованный, спокойного, благородного характера, со всеми приемами рыцаря-джентльмена, Иван Александрович очаровал молодую, бойкую, умную и красивую француженку, та страстно в него влюбилась и, в свою очередь, крепкими узами глубокой страсти привязала к себе Ивана Александровича Анненкова".

Сохранилось также описание самой девицы - мадемуазель Полины Гебль, продавщицы с Кузнецкого моста: "Это была молодая француженка, красивая, лет 30; она кипела жизнью и весельем и умела удивительно выискивать смешные стороны в других".

После событий 1825 года, в которых был замешан Иван Александрович, Полина совершила подвиг - вместе с русскими женами отправилась вслед за своим мужем в Сибирь.

Правда, мужем он в то время еще не был. Свадьба состоялась в Чите. В храм "молодого" и шаферов привели под конвоем.

Все это вдохновило А. Дюма на написание знаменитого романа под названием "Учитель фехтования".

Андре Моруа утверждал, что роман "не мог не возмутить царя, ибо это была история двух декабристов - гвардейского офицера Анненкова и его жены - молодой французской модистки, последовавшей за мужем в сибирскую ссылку... Роман был запрещен в России, где, разумеется, все, кто только мог его раздобыть, читали его тайком, в том числе и сама императрица".

К сожалению, в то время не существовало портативной и производительной копировальной техники. Самиздат переживал свое зачаточное состояние.


* * *

В начале прошлого столетия здесь находилось фотоателье портретиста Моисея Наппельбаума. Он - автор множества известных фотографий - Блока, Есенина, Ахматовой, Шаляпина. И Ленина. Владимир Ильич был своего рода исключением - если все портретируемые собственнолично добирались до студии Наппельбаума, то к Ленину маэстро прибыл сам, с необходимыми для съемок принадлежностями. Да не куда-нибудь прибыл, а в Санкт-Петербург - правительство тогда еще не переехало в Первопрестольную.

Однако же, в 1918 году тот дом больше прославился одним из многочисленных кафе поэтов. Здесь выступали знаменитые поэты и безвестные чтецы. Юная Татьяна Фохт обычно выступала со стихотворениями поэтессы Лидии Лесной. Танечку здесь любили, ее звали Фохтица.

Ее запросто сменял на сцене Маяковский, Шершеневич или же Бурлюк. Или же лысенький Лисин.

- Когда на эстраде лысина, просим поэта Лисина, - резвился Маяковский.

Иной раз пел Вертинский. Все девушки млели.

Один из современников, журналист Лев Никулин вспоминал о своих посещениях этого незаурядного места, "где состоятельные господа в тот голодный год лакомились настоящим кофе с сахаром и сдобными булочками. Теперь... только старожилы помнят дом с полукруглым фасадом, где было это кафе.

Постепенно состоятельные господа перекочевали на Украину, в гетманскую державу, и владельцы кафе для привлечения новых клиентов назвали свое предприятие "Музыкальной табакеркой" и за недорогую плату выпускали на эстраду поэтов. Поэты читали стихи случайной публике - эстетам в долгополых визитках и цветных жилетах, окопавшимся в тылу сотрудникам банно-прачечных отрядов - так называемым земгусарам, восторженным ученицам театральных школ; но приходили сюда и ценители поэзии, главным образом провинциалы - врачи, учителя, студенты.

Меньше всего проявляли интерес к выступающим на эстраде сами поэты, они обычно сидели не в круглом зале, а в примыкающей к нему комнате и читали друг другу стихи - свои, чужие:


Я блуждал в игрушечной чаще

И открыл лазоревый грот...

Неужели я настоящий

И действительно смерть придет...


Спорили о вечности, о нетленной красоте, о том, что эти стихи оценят потомки, и иные были серьезно уверены в том, что вернется прежняя удобная, приятная жизнь, а с ней придут слава и бессмертие".

Собственно говоря, ничего необычного не было в тех мечтаниях. Всякий ждет от будущего перемен, притом именно к лучшему. Особенно, когда жизнь только начинается, а перемен вокруг не перечесть.

Общение в этом кафе, конечно, продолжалось за его пределами. Тот же Никулин вспоминал: "Здесь я познакомился с Борисом Лавреневым. Оба мы писали стихи и, возвращаясь ночью из "Табакерки", убеждали себя в том, что сегодня были там в последний раз. Бродили по ночной Москве, разносили вдребезги литературные авторитеты, не обращая внимания на отдаленные и не слишком отдаленные выстрелы. Однако в следующий же вечер снова встречались в той же "Табакерке" - как-никак иной раз там можно было услышать самого Брюсова. По-прежнему в примыкающей к залу комнате поэты хвалились сборниками своих стихов в пестрых обложках; стихи издавали меценаты, а иногда и сами поэты, отказывая себе в самом необходимом. Какие только не изобретали названия для сборников - "Барабан строгого господина", "В лимонной гавани Иокогама" или что-то в этом роде.

Все это теперь кажется нелепым, искусственным, а [тогда] к этим вывертам относились серьезно, азартно спорили, восхищались, иногда заглушая то, что происходило в это время на эстраде".

Здесь же мемуарист впервые встретился с Есениным - не то, чтобы завсегдатаем этого кафе, а просто одним из активнейших участников тогдашней жизни поэтической богемы: "В "Табакерке" был обыкновенный вечер, не обещающий ничего замечательного, но вдруг все притихли - из круглого зала донесся молодой, чистый и свежий голос, и в нем было что-то завлекательное, зовущее. Все сгрудились в арке, соединяющей комнату поэтов с залом.

На эстраде стоял стройный, в светлом костюме молодой человек, показавшийся нам юношей. Русые волосы падали на чистый, белый лоб, глаза мечтательно глядели ввысь, точно над ним был не сводчатый потолок, а купол безоблачного неба. С какой-то рассеянной, грустной улыбкой он читал, как бы рассказывая:


Он был сыном простого рабочего,

И повесть о нем очень короткая.

Только и было в нем, что волосы как ночь

Да глаза голубые, кроткие.


- Есенин!

Жизнь Есенина, чудо, случившееся с ним, крестьянским юношей, ставшим одним из первых русских поэтов, наших современников, - все это было хорошо известно. Но как-то странно было видеть его, автора стихов "Русь", внешне ничем не подчеркивающего своей биографии - ни в одежде, ни в повадках. На нем не было поддевки, он не был острижен в скобку, как некоторые крестьянствующие поэты, не было и сапог с лаковыми голенищами. Светлосерый пиджак облегал его стройную фигуру и очень шел ему - такое умение с изящной небрежностью носить городской костюм я видел еще у одного человека, вышедшего из народных низов, - у Шаляпина.

Непринужденно и просто Есенин читал стихи, не подчеркивая их смысла, не нажимая по-актерски на выигрышные строфы, и стихи доходили, что называется, брали за сердце, притом читал он без тени какого-либо местного говора.

С первого взгляда Есенин производил поистине обаятельное впечатление. Я много раз слышал, как читал стихи Маяковский, слышал не раз Блока, Брюсова, Бальмонта, у каждого было что-то свое, волнующее не только потому, что мы слушали произведение из уст автора.

Мне кажется, как бы ни читал автор свои стихи, он всегда читает лучше декламатора, или, как это теперь называется, мастера художественного слова.

Голос у Есенина был тогда чистый, приятный, от этого еще трогательнее звучали проникнутые нежной грустью строфы:


Отец его с утра до вечера

Гнул спину, чтоб прокормить крошку;

Но ему делать было нечего,

И были у него товарищи: Христос да кошка.


Стихи назывались "Товарищ", многие тогда уже знали, что это произведение о февральской революции, написанное под впечатлением похорон на Марсовом поле жертв уличных боев в Петрограде.

В то время уже немало было написано стихов о революции, свергнувшей царизм, притом разными поэтами, но остались в литературе "поэтохроника" Маяковского "Революция" и "Товарищ" Есенина.

Словом, Сергей Александрович в тот вечер в "Табакерке" произвел сенсацию.


* * *

Здесь же, разумеется, случались вездесущие чекисты. Не по службе, а так, просто, из любви к прекрасному. В спиртном себя особенно не ограничивали. А, напившись, принимались куролесить. Яков Блюмкин, например, однажды, разохотившись начал показывать своим поэтам-собутыльникам подписанные ордера. И рассуждал - дескать, а этого уже давно пора пустить в расход, и этого, и этого, и этого.

Присутствовавший там же Осип Мандельштам не выдержал этой довольно таки безобразной сцены, схватил ордера, порвал их, а затем рассказал о случившемся Федору Раскольникову, заместителю наркома по морским делам. Оба решили довести это до сведения Дзержинского.

А затем Блюмкин убил немецкого посла Вильгельма Мирбаха. И Феликс Эдмундович в следственных материалах писал: "За несколько дней, может быть, за неделю, до покушения я получил от Раскольникова и Мандельштама... сведения, что этот тип... позволяет себе говорить такие вещи: "Жизнь людей в моих руках, подпишу бумажку - через два часа нет человеческой жизни. Вот у меня сидит гр. Пусловский, поэт, большая культурная ценность, подпишу ему смертный приговор", но если собеседнику нужна эта жизнь, он оставит ее и т. д. Когда Мандельштам, возмущенный, запротестовал, Блюмкин стал ему угрожать".

Этический кодекс чекистов тогда только формировался.


* * *

Кстати, до революции здесь тоже находилось модное московское кафе. Это была французская кондитерская под названием "Трамбле". - излюбленное место щеголей Первопрестольной. Один из героев А. Ф. Писемского так организовывал свои досуги: "В настоящем случае Хвостиков прямо продрал на Кузнецкий мост, где купил себе дюжину фуляровых платков с напечатанными на них нимфами, поглазел в окна магазинов живописи, зашел потом в кондитерскую к Трамбле, выпил там чашку шоколада, пробежал наскоро две - три газеты и начал ломать голову, куда бы ему пробраться с визитом".

При том, ключевым пунктом была именно эта кондитерская. Где совсем не обязательно было закармливать себя десертами и шоколадом. Можно было просто посидеть за столиком с чашечкой кофе, поглядеть через широкое окно на мещанок с покупками, на балерин из Большого театра, на актрис и актеров из Малого. Главное - место, а не кушанья.

Хотя эта кондитерская славилась своими мармеладами из разных фруктов. По полтине за фунт.


* * *

А неподалеку находился знаменитый ресторанчик "Ливорно", воспетый В. А. Гиляровским: "С двенадцати до четырех дня великим постом "Ливорно" было полно народа. Облако табачного дыма стояло в низеньких зальцах и гомон невообразимый. Небольшая швейцарская была увешана шубами, пальто, накидками самых фантастических цветов и фасонов. В ресторане за каждым столом, сплошь уставленным графинами и бутылками, сидят тесные кружки бритых актеров, пестро и оригинально одетых: пиджаки и брюки водевильных простаков, ужасные жабо, галстуки, жилеты - то белые, то пестрые, то бархатные, а то из парчи. На всех этих жилетах в первой половине поста блещут цепи с массой брелоков. На столах сверкают новенькие серебряные портсигары. Владельцы часов и портсигаров каждому новому лицу в сотый раз рассказывают о тех овациях, при которых публика поднесла им эти вещи.

Первые три недели актеры поблещут подарками, а там начинают линять: портсигары на столе не лежат, часы не вынимаются, а там уже пиджаки плотно застегиваются, потому что и последнее украшение - цепочка с брелоками - уходит вслед за часами в ссудную кассу. А затем туда же следует и гардероб, за который плачены большие деньги, собранные трудовыми грошами.

С переходом в "Ливорно" из солидных "Щербаков" как-то помельчало сборище актеров: многие из корифеев не ходили в этот трактир, а ограничивались посещением по вечерам Кружка или заходили в немецкий ресторанчик Вельде, за Большим театром.

Григоровский, перекочевавший из "Щербаков" к Вельде, так говорил о "Ливорно":

- Какая-то греческая кухмистерская. Спрашиваю чего-нибудь на закуску к водке, а хозяин предлагает: "Цамая люцая цакуцка - это цудак по-глецески!" Попробовал - мерзость.

Актеры собирались в "Ливорно" до тех пор, пока его не закрыли".

Другое свидетельство вторило первому: "Это маленький ресторанчик, который, обыкновенно, в мирное время посещается мирными обывателями, он кормит за сорок копеек тех, у кого нет возможности обедать за рубль и больше. Великим постом этот маленький ресторанчик превращается в арену диспутов и громких состязаний наехавших со всей России актеров.

Со второй недели Великого поста "Ливорно" находится "на военном положении". Хозяин с тоскою смотрит на своих шумливых гостей, распорядитель не смыкает глаз в течение целых суток, то следя за порядком, то приводя в порядок нагроможденные стулья, сдвинутые с мест столы и даже потревоженный на своем основании бильярд. Тут гремят речи, раздаются монологи из всех трагедий и драм, тут российские Гаррики и Кины являют свой гений и свое беспутство. Шумно, людно и весело в ресторане. Вместе с речами льется вино, причем на первой неделе поста вино льется дорогое, а затем господа артисты ограничиваются водкой и пивом, доведя порции этих общеупотребительных напитков до минимума к началу страстной недели".

Словом, угол Петровки и Кузнецкого моста - один из гастрономических центров Москвы.


* * *

Кстати, именно на этом перекрестке в 1924 году установлен был первый московский светофор. Правда, света он не излучал, и назывался семафором - семафорил с помощью вращающихся планочек. Но уже в 1931 году здесь же появился первый светофор, снабженный лампами - в то время невообразимая сенсация.

 
Подробнее об улице Петровке и окрестностях Большого - в историческом путеводителе "Петровка. Прогулки по старой Москве". Просто нажмите на обложку.