Поэт и архитектор Баратынский

Мураново - одно из пресловутых "литературных гнезд" Московской области. Это не город, не поселок, а усадьба. Соответственно, там нет ни фабрик, ни заводов, ни исследовательских институтов. Жизнь подобных населенных пунктов рафинирована. Да и населенным пунктом это, собственно, не назовешь.

История Муранова берет свое начало в 1811 году, когда здесь поселяется генерал-майор Л. Энгельгардт. После смерти этого высокообразованного боевого генерала и героя взятия Очакова, оно перешло к его дочерям, одна из которых была женой известного поэта Баратынского. Последний водил дружбу с богемным цветом того времени - Пушкиным, Дельвигом, Вяземским, Жуковским, Грибоедовым. Литературная судьба Муранова была предрешена.

Баратынский горячо любил эту усадьбу и ее окрестности. Посвящал Муранову стихи:


Есть милая страна, есть угол на земле,

Куда где б ни были: средь буйственного стана,

В садах Армидиных, на быстром корабле,

Браздящем весело равнины океана,

Всегда уносимся мы думою своей;

Где, чужды низменных страстей,

Житейским подвигам предел мы назначаем,

Где мир надеемся забыть когда-нибудь

И вежды старые сомкнуть

Последним вечным сном желаем.


Таким вожделенным "углом" и было для него Мураново.

В 1841 году было закончено строительство нового, теплого дома. К счастью, он дожил до наших дней, и в нем - музей. Этот дом спланировал сам Баратынский, и спланировал весьма удачно. Поэт предусмотрел даже сущие мелочи. В частности, в доме была предусмотрена специальная комната для занятий детей, и в ней, чтобы не отвлекать их от процесса обучения, не было обычных окон - свет попадал сверху. Имелся и подземный ход - поэт был романтичен.

Пока шла стройка, Баратынский обретался в двух-трех верстах отсюда, в селе Артемове. Писал родственникам: "Мы живем в глубочайшем уединении, подмосковная зима - убежище мира еще более глубокого, еще более абсолютного безмолвия, чем деревни внутренних губерний России".

И по нескольку раз в день ездил в Мураново, следить за тем, как продвигаются работы.

Евгений Баратынский умер в 1844 году, вопреки своим планам, не под Москвой, а в Неаполе. Усадьба перешла к Н. В. Путяте - другу и родственнику бывшего владельца, также не чуждому литературного круга. Новый владелец был приятелем самого Пушкина, председательствовал в Обществе любителей российской словесности, сам писал в журналы - больше статьи критические, исторические. Круг посетителей Муранова расширился - Одоевский, Грановский, Соболевский, С. Аксаков, И. Аксаков, Тютчев, Гоголь. У последнего была здесь даже своя комната.

Путята так описывал одно из первых посещений своей - уже своей! - усадьбы: "В Муранове мы провели около двух суток. Поехали туда в воскресенье поутру, а возвратились во вторник вечером. Дом в Муранове прелесть, особенно внутреннее расположение. Оригинально и со вкусом. Тут все живо напоминает покойного Евгения. Все носит свежие следы его работ, его дум, его предположений на будущее. В каждом углу, кажется, слышим и видим его. Я не мог удалить из памяти его стиха:


Тут не хладел бы я и в старости глубокой!"


Мураново было весьма привлекательным.

Подобная, щедрая на знаменитостей, биография не могла сказаться на дальнейшей судьбе легендарной усадьбы. Эта судьба была вполне благополучно, даже в самые непростые времена - Мураново в 1920 году было превращено в музей, посвященный почему-то никогда не проживавшему здесь постоянно Тютчеву. Сергей Дурылин посетив этот музей, писал: "В мурановской оранжерее цветут персики и абрикосы. По стене оранжереи раскинулось родословное дерево - с тонким стволом… Весеннее солнце стучит лучами солнца в стекла оранжереи - и оттуда дышит на цветущие деревца - теплом и лаской".

Абрикосу было около ста лет, Дурылин умилялся: "Сто лет! Значит, абрикос этот, еще со свежей корой на стволе, цвел при Боратынском, цвел в пушкинском периоде русской истории, в золотом ее веке…"

А художник П. Радимов в Великую Отечественную вдруг сочинил стихотворение, которое так и назвал - "Мураново":


Тих неширокий пруд, где Талица-речушка

Журчит в ольховнике. Теперь одна беда:

От старой мельницы не стало и следа,

Лишь колеса торчит зубчатая верхушка.


У выгонов стоит под дранкою избушка.

Над окнами резьба и стекла, как слюда,

Блестят в закатный час. Как в прошлые года

Усадьба на бугре и темных рощ опушка.


Словно бы все это существовало и не в страшном 1942 году.


(Из книги "Вокруг Москвы. Истории для путешествий": КоЛибри, 2015)