Для любителей сладких наливок

Старое здание университета (улица Моховая, 11) построено в 1793 году по проекту архитектора М. Казакова. Новое здание Университета (улица Моховая, 9) построено архитектором Е. Тюриным в 1835 году.


Эти названия, конечно же, условны, и известны только краеведам. Для простого современника все эти здания - безумно, безнадежно старые. А новое - то, что на Воробьевых горах. Но, если быть до конца честным, и оно - отнюдь не первой свежести.

Однако, были времена, когда не то, чтобы высотки МГУ - но и здания слева не существовало. Университет был один. И поэт Филимонов писал:


Вот он на Моховой, высокий, светлый дом,

Наш храм науки и искусства,

Достоинств многих колыбель!

Здесь развились в нас ум и чувства,

Здесь мы постигнули духовной жизни цель...


А другой поэт того же времени, Дмитриев, говорил:

- Университет - совершенно безжизненное тело: о движении его и догадываешься, только когда едешь по Моховой и видишь сквозь окна, как профессора и жены их переворачивают на солнце большие бутылки с наливками.

Вероятно, он был не далек от истины. В первой половине позапрошлого столетия Москва вообще не отличалась бойким ритмом жизни.


* * *

Московский университет возник в 1755 году по инициативе Михаила Ломоносова. Для тех времен это событие было сенсационным - все таки Россия представляла из себя страну достаточно дремучую. А Елизавета Петровна, тогдашняя императрица, особой приязни к наукам отнюдь не испытывала. Видимо, харизма Ломоносова была сильна настолько, что университет все же возник, и не благодаря, а вопреки. И не в столице, а в Москве.

Похоже, что на протяжении многих десятилетий россияне так и не могли поверить этому, не сказать, чтоб счастью, но уж точно - статусу. Еще бы - государство с университетом. В 1780 году, когда он праздновал свой двадцатипятилетний юбилей, поэт Ермил Костров написал оду:


Но кая радостна музыка

Еще мой пленный слух влечет?

Среди торжественного лика

Мне новый луч во грудь течет!

Сей храм, Минерве посвященный,

Ее столпами утвержденный,

Сияет вящшей красотой.

В нем блеск сретается со блеском

И звучный глас с веселым плеском;

И что сей радости виной?


Се двадесять пять лет свершилось,

Как он воздвигнут в граде сем

И как пространное открылось

Любезным музам поле в нем.

О, сладкое воспоминанье

И мыслям лестное мечтанье,

Когда представлю оный день,

В который во струях кастальских,

Притекших к нам от мест фессальских,

Москвы изобразилась тень!


И, разумеется, Ермил Костров, поэт, можно сказать, придворный, главную заслугу все таки приписывал Елизавете. Да так приписывал, что и не знаешь - плакать или же смеяться:


Москва! Ты горестью кипела,

На град Петров престерши взор,

Что тех наград в себе не зрела,

Которы муз лиет собор,

Вещала ты, имея ревность:

"Мою, почтите, музы, древность,

Почтите ветхую Москву,

В ее объятиях воспойте,

Седины лаврами покройте,

Да вознесет свою главу".


Твой глас Елисаветы слуха

Чрез горы и леса достиг,

Превыспрення исполнив духа,

В ней сердце к жалости подвиг.

Она рекла с высот престола:

"Возникни ввыспрь, Москва! от дола

И ощути парнасский свет,

Упейся током Иппокрена;

В моих очах ты не забвенна,

Я исполняю свой обет".


Живуща с ликом лучезарных,

Бессмертная Петрова дщерь!

Сколь много россов благодарных

Ты видишь чрез небесну дверь!

Ты днесь на облацех эфирных,

Безмрачных, светоносных, мирных,

Носясь по высоте небес,

Своей нас ризой осеняешь

И само солнце помрачаешь

Твоих сиянием очес.


Сам Ермил Костров был университетским бакалавром. И это обстоятельство ни в коей мере не мешало ему выступать с такой причудливой моделью мироздания.

Кстати, в жизни бакалавр Костров ни в коей мере не был ни высокопарным, ни напыщенным. Он, напротив, отличался озорным характером. Однажды, например, в столовой университета группа недовольных качеством еды студентов принялась бить тарелки и швыряться пирогами в эконома. Их, разумеется, сразу же утихомирили и повели разбираться к начальству. Каково же было удивление начальства, когда среди смутьянов обнаружился сам бакалавр!

- Помилуйте, Ермил Иванович! А вы-то как сюда попали? - спросил у Кострова ошарашенный ректор.

- Из сострадания к человечеству, - с доброй улыбкой ответил Костров.


* * *

Сразу же, как только появился университет, возникла и культура подсказывания на экзаменах. Притом в роли подсказчиков нередко выступали и сами экзаменаторы - им ведь не хотелось приходить на многочисленные пересдачи.

Как-то раз один студент, будущий автор "Недоросля" Д. Фонвизин задал своему преподавателю вопрос:

- А почему на вас такая странная одежда? Пять пуговиц на кафтане, а на камзоле всего лишь четыре?

Ответ был таким:

- Пуговицы мои вам кажутся смешны, но они суть стражи вашей и моей чести, ибо на кафтане значат пять склонений, а на камзоле - четыре спряжения. Итак, изволите слушать все, что говорить стану. Когда станут спрашивать о каком-нибудь имени, какого склонения, тогда примечайте, за которую пуговицу я возьмусь; если за вторую, то смело отвечайте: "Второго склонения". Со спряжениями поступайте, смотря на мои камзольные пуговицы, и никогда ошибки не сделаете.

Может быть, как раз в этот момент Денис Иванович задумал написать комедию про Митрофана.


* * *

Кстати, тогда же зародилась и великая традиция общежития Университета. Оно располагалось в старом здании, в верхнем этаже левого флигеля и представляло из себя 16 "нумеров", в которых проживали задарма так называемые "казеннокоштные" студенты. Виссарион Белинский так описывал это жилище: "Теснота, толкотня, крик, шум, споры; один ходит, другой играет на гитаре, третий на скрипке, четвертый читает вслух - словом, кто во что горазд! И извольте тут заниматься!"

Похоже, что традиции студенческих московских общежитий не меняются на протяжении столетий.


* * *

А как-то раз в Московский университет явился Пушкин. Не обучаться, не преподавать, а в качестве гостя, притом гостя безумно почетного. Писатель И. А. Гончаров об этом вспоминал: "Когда Пушкин вошел с министром Уваровым, для меня точно солнце озарило всю аудиторию: я в то время был в чаду обаяния от его поэзии. Перед тем однажды я видел его в церкви, у обедни, - и не спускал с него, глаз. Черты его лица врезались у меня в памяти. И вдруг. этот гений, эта слава и гордость России - передо мной в пяти шагах! Читал лекцию Давыдов, профессор истории русской литературы. - "Вот вам теория искусства", - сказал Уваров, обращаясь к нам, студентам, и указывая на Давыдова, - "а вот и само искусство", - прибавил он, указывая на Пушкина. Он эффектно отчеканил эту фразу, очевидно, заранее приготовленную. Мы все жадно впились глазами в Пушкина. Давыдов оканчивал лекцию. Речь шла о "Слове о полку Игоревом". Тут же ожидал своей очереди читать лекцию после Давыдова и Каченовский. Нечаянно между ними завязался, по поводу "Слова о Полку Игоревом", разговор, который мало-помалу перешел в горячий спор. - "Подойдите ближе, господа, - это для вас интересно", - пригласил нас Уваров, и мы тесной толпой, как стеной, окружили Пушкина, Уварова и обоих профессоров. Не умею выразить, как велико было наше наслаждение - видеть и слышать нашего кумира.

Я не припомню подробностей их состязания, - помню только, что Пушкин горячо отстаивал подлинность древнерусского эпоса, а Каченовский вонзал в него свой беспощадный аналитический нож. Его щеки ярко горели алым румянцем, и глаза бросали молнии сквозь очки. Может быть, к этому раздражению много огня прибавлял и известный литературный антагонизм между ним и Пушкиным. Пушкин говорил с увлечением, но, к сожалению, тихо, сдержанным тоном, так что за толпой трудно было расслышать. Впрочем, меня занимал не Игорь, а сам Пушкин".

Поначалу Александр Сергеевич разочаровал будущего русского классика и основателя "обломовщины": "С первого взгляда наружность его казалась невзрачною. Среднего роста, худощавый, с мелкими чертами смуглого лица. Только когда вглядишься пристально в глаза, увидишь задумчивую глубину и какое-то благородство в этих глазах, которых потом не забудешь. В позе, в жестах, сопровождавших его речь, была сдержанность светского, благовоспитанного человека.

Лучше всего, по-моему, напоминает его гравюра Уткина с портрета Кипренского. Во всех других копиях у него глаза сделаны слишком открытыми, почти выпуклыми, нос выдающимся - это неверно. У него было небольшое лицо и прекрасная, пропорциональная лицу голова, с не густыми, кудрявыми волосами".

Впрочем, другие студенты были еще более суровы. Больше всего их поразило сходство поэта с обезьяной. Кто-то даже запустил на этот случай восьмистишие:


Мопса старая вступила

С обезьяной в страшный спор:

Утверждала, говорила,

Что песнь Игорева вздор.


Обезьяна строит рожи,

Просит факты указать;

Мопса рвется вон из кожи,

И не может доказать.


К счастью для Пушкина, он так и не узнал об этом стихотворном посвящении.


* * *

16 марта 1831 года произошла так называемая "Маловская история". Это - одно из ярчайших событий в летописи Московского университета.

Господин Малов был профессором политического отделения университета. Он слыл человеком недалеким, грубоватым и, кроме того, придерживался реакционных взглядов. Разумеется, все это не нравилось либерально настроенному студенчеству.

На вопрос: "Сколько у вас профессоров?" слушатели политического курса как правило отвечали: "Без Малова девять".

Он же ничего не замечал и продолжал читать лекции, наказывать особо энергичных юношей, словом - исполнять свои обязанности, как он их себе представлял.

В конце концов студенты сговорились изгнать его из аудитории. Дождавшись, пока господин Малов сделает первое за лекцию замечание, студенты принялись шаркать под столами.

- Вы выражаете свои мысли, как лошади, ногами, - произнес Малов.

На что студенты закричали:

- Вон его, вон, да сгинет.

Они кричали по-латыни и по-русски. В конце концов Малов не выдержал и начал пробираться к двери. Студенты побежали вслед за ним и, как корову, выгнали его на Моховую улицу. Следом летели калоши господина профессора.

Разумеется, было расследование, зачинщики (а в их числе были Лермонтов, Герцен) подверглись наказанию карцером. Но главное - не это. Император Николай Павлович произвел свое расследование этой истории и высочайше утвердил волю студентов - отставил Малова.

Видимо, это был единственный случай, когда монарх оказался на стороне бунтовщиков.


* * *

А спустя год сюда поступил будущий писатель Константин Аксаков. И оставил замечательнейший мемуарчик под названием "Воспоминание студентства". Судя по его "воспоминанию", жизнь в Университете не была похожа ни на что вообще - настолько самобытен был этот мирок: "Грубые шутки, дикие буйные выходки студентов, бывшие некогда, давно миновали. Время смягчает нравы; студентская свобода не исчезла, но молодость уже не увлекалась, как прежде, одним кипеньем крови, более и более слыша в себе умственные и нравственные силы. Живость молодости высказывала себя в более шутливых проделках, мало-помалу исчезавших в свою очередь. Когда я поступил на первый курс, ещё слышались и повторялись рассказы между студентами о недавних проказах, довольно добродушных, случившихся только что передо мною и при мне уже не повторявшихся; и эти проказы, хотя так недавно происходившие, становились уже очевидно преданием.

Рассказывали, что незадолго перед моим вступлением, однажды, когда Победоносцев, который читал лекции по вечерам, должен был прийти в аудиторию, студенты закутались в шинели, забились по углам аудитории, слабо освещаемой лампою, и, только показался Победоносцев, грянули "се жених грядет во полунощи". Рассказывали, что Заборовский, бывший ещё в это время в университете, принёс на лекцию Победоносцева воробья и во время лекции выпустил его. Воробей принялся летать, а студенты, как бы в негодовании на такое нарушение приличия, вскочили и принялись ловить воробья; поднялся шум, и остановить ревностное усердие было дело нелёгкое. Все эти шутки могли бы иметь свою жестокую сторону, если бы Победоносцев был человеком жалким и смирным; но он, напротив, был не таков: он бранился с студентами, как человек старого времени говорил им ты; они не оскорблялись, не отвечали ему грубостями, но забавлялись от всей души его гневом.

На первом курсе я застал еще Победоносцева, преподававшего риторику по старинным преданиям, невыносимо скучно... Оболенский переводил с нами Гомера... Трёхтысячелетняя речь божественного Гомера раздавалась в Москве, на Моховой, в аудитории Московского университета перед русскими юношами, обращавшими больше внимания на смешную фигуру профессора, чем на дивные слова Одиссеи. Обыкновенно профессора наши переводили сами, и переводящему студенту оставалось только искусно повторять слова профессора, чтобы не обратиться в совершенного слушателя.

Странное дело! Профессора преподавали плохо, студенты не учились и скорее забывали, что знали прежде; но души их, не подавленные форменностью, были раскрыты, – и бессмертные слова Гомера, возносясь над профессором и над слушателями, говорившие красноречиво сами за себя... и события исторические, выглядывавшие с своим величием даже из лекций Гастева, и вдохновенные речи Шиллера и Гёте, переводимые Герингом, падали более или менее сознательно, более или менее сильно в раскрытые души юношей – лишь бы они только не противились впечатлению, – нередко не замечавших приобретения ими внутреннего богатства! Впрочем, я, собственно, давно уже читал поэтов; я прочёл ещё прежде всю Илиаду в переводе Гнедича с невыразимым наслаждением, и думаю, что свобода студенческих моих занятий, не дав мне много сведений положительных, много принесла мне пользы, много просветила меня и способствовала самостоятельной деятельности мысли. Что же было бы, если б, при этой свободе студенческой университетской жизни, было у нас живое, глубокое слово профессора!"

Действительно - не выдуманное, а настоящее студенческое братство.

Тем не менее, преподаватели, за редким исключением, были скорее все таки фигуры экзотические и комичные, а не серьезные. Некто А. Д. Галахов вспоминал: "Сказать правду, некоторые преподаватели своим нравом, либо странностью привычек и грубостью обращения, либо, наконец, безынтересностью лекций... вызывали слушателей на невнимательность и беспорядок. Например, Н. А, Бекетов, читавший нам исторические вспомогательные науки (хронологию. генеалогию, геральдику и нумизматику), постоянно являлся в таком костюме, который заставлял нас невольно смеяться: он или сидел на нем мешком, или обтягивал его до неприличной узкости. И вот у нас сложилось мнение, что профессор не заказывает себе платья у портного, а по скупости покупает готовое и ношеное на толкучем рынке. Другой профессор, преподававший начала российского слога (П. В. Победоносцев), любил декламировать триады из од Державина с семинарско-певучею дикцией, с долгим протяжением на тех словах, которые вовсе того не требовали...

Среди декламации заметив глазенье студента по сторонам или разговор с товарищем, он останавливался и делал ему выговор тоже нараспев: "Матавкин, братец, ничего ты не слушаешь; все шалишь да вертишься на одном месте, словно ты на иголках". - "Я слушаю, Петр Васильевич". - "Коли слушаешь, повтори, о чем я сейчас говорил?" - "Вы сказали, что я словно на иголках". Ответ, разумеется, покрывался общим дружным смехом; а профессор, покачав головой, снова затягивал стихи из Державина. С. А. Смирнов знакомил нас с законоведением... Однажды говорил он о том, что в каждом уездном городе главное лицо городничий, за исключением Мурома; там полицмейстер, а не городничий.

- Неправда, возразил ему какой-то студент, - там тоже городничий.

- Ан полицмейстер.

- Нет, городничий: я сам из Мурома.

- И я был в Муроме летом; извозчик, на котором я приехал, поссорился со мной и нас водили на разбирательство к полицмейстеру: стало быть, там полицмейстер.

По окончании лекции толпа студентов окружала Семена Алексеевича, провожала его в сени. Здесь-то, на дороге, он выдерживал осаду от пустых речей и потешных выходок. У него был дом на конце Покровского бульвара, приносивший ему немалый доход. Нижний этаж занимали те существа, которых Карамзин назвал "нимфами радости". Студенты проведали о том, и вот один из них приступает к нему с просьбой отдать ему в наем небольшую, но отдельную комнату.

- Я слышал, - говорит он, - что в нижнем этаже вашего дома живут...

- Ну, тут толковать нечего - живет ли кто или не живет, - останавливал его полурассерженный, полусконфуженный профессор, - они тоже платят деньги, да еще аккуратнее, чем знатные барыни".

Кстати, господин Смирнов преподавал довольно скверно. Просто читал по книге - да и все.


* * *

Университет практически всегда был в оппозиции к монаршей власти. Мемуарист Н. В. Давыдов вспоминал том, как выглядел он на рубеже 1860-1870-х годов: "В отдельных студенческих кружках усилилось зародившееся, конечно, еще раньше брожение политического характера... В аудиториях во время междулекционных перерывов появлялись иногда ораторы, не непременно из своих студентов, бывали даже гости из Петербурга, и состоялось несколько сходок, в большинстве на университетском дворе, за старым университетом. Говорилось на них, кроме вопросов академической жизни, о начавшейся реакции, о необходимости протеста со стороны учащейся молодежи, о потребности общестуденческой организации и взаимной поддержке кружков и т. п. Около этого времени было произведено между студентами довольно много обысков и несколько арестов, что вызвало, само собой разумеется, протесты и требования об освобождении товарищей. Все это было, однако, лишь подготовлением и началом тех бурь, которые впоследствии разразились среди московского студенчества, приняв гораздо более острый характер".

И власти, разумеется, уже не защищали расшалившихся студентов. Например, в 1870 году, когда студенты-медики выступили против преподавателя Полунина и отказались слушать его лекции, все закончилось лишь тем, что 17 самых недовольных слушателей были просто-напросто отчислены. Прочие студенты возмутились этим, но единственно, на что они были способны - собрать некоторую сумму денег для поддержки своих бывших однокашников.

Правительство здесь безусловно приняло сторону руководства университета.


* * *

Вступительный экзамен в университет - одновременно праздник и кошмар. Вчерашний гимназист, а то и вообще барчук, который обучался дома, вдруг оказывался в главной Альма Матер государства. Многие сохраняли это впечатление на протяжении всей жизни. Например, Николенька Иртеньев из трилогии Л. Н. Толстого "Детство. Отрочество. Юность": "Шестнадцатого апреля я в первый раз под покровительством St.-Jerome’a вошел в большую университетскую залу. Мы приехали с ним в нашем довольно щегольском фаэтоне. Я был во фраке в первый раз в моей жизни, и все платье, даже белье, чулки, было на мне самое новое и лучшее. Когда швейцар снял с меня внизу шинель и я предстал пред ним во всей красоте своей одежды, мне даже стало несколько совестно за то, что я так ослепителен. Однако, едва только я вступил в светлую паркетную залу, наполненную народом, и увидел сотни молодых людей в гимназических мундирах и во фраках, из которых некоторые равнодушно взглянули на меня, и в дальнем конце важных профессоров, свободно ходивших около столов и сидевших в больших креслах, как я в ту же минуту разочаровался в надежде обратить на себя общее внимание, и выражение моего лица, означавшее дома и еще в сенях как бы сожаление в том, что я против моей воли имею вид такой благородный и значительный, заменилось выражением сильнейшей робости и некоторого уныния. Я даже впал в другую крайность и обрадовался весьма, увидав на ближайшей лавке одного чрезвычайно дурно, нечистоплотно одетого господина, еще не старого, но почти совсем седого, который, в отдалении от других, сидел на задней лавке. Я тотчас же подсел к нему и стал рассматривать экзаменующихся и делать о них свои заключения. Много тут было разнообразных фигур и лиц, но все они, по моим тогдашним понятиям, легко распределялись на три рода.

Были такие же, как я, явившиеся на экзамен с гувернерами или родителями... Все таковые были с пушистыми подбородками, имели выпущенное белье и сидели смирно, не раскрывая книг и тетрадей, принесенных с собою, и с видимой робостью смотрели на профессоров и экзаменные столы. Второго рода экзаменующиеся были молодые люди в гимназических мундирах, из которых многие уже брили бороды. Эти были большей частью знакомы между собой, говорили громко, по имени и отчеству называли профессоров, тут же готовили вопросы, передавали друг другу тетради, шагали через скамейки, из сеней приносили пирожки и бутерброды, которые тут же съедали, только немного наклонив голову на уровень лавки. И, наконец, третьего рода экзаменующиеся, которых, впрочем, было немного, были совсем старые, во фраках, но большей частью в сюртуках, и без видимого белья. Эти держали себя весьма серьезно, сидели уединенно и имели вид очень мрачный. Тот, который утешил меня тем, что наверно был одет хуже меня, принадлежал к этому последнему роду. Он, облокотившись на обе руки, сквозь пальцы которых торчали всклокоченные полуседые волосы, читал в книге и, только на мгновенье взглянув на меня не совсем доброжелательно своими блестящими глазами, мрачно нахмурился и еще выставил в мою сторону глянцевитый локоть, чтоб я не мог подвинуться к нему ближе. Гимназисты, напротив, были слишком общительны, и я их немножко боялся. Один, сунув мне в руку книгу, сказал: "Передайте вон ему"; другой, проходя мимо меня, сказал: "Пустите-ка, батюшка"; третий, перелезая через лавку, уперся на мое плечо, как на скамейку. Все это мне было дико и неприятно; я считал себя гораздо выше этих гимназистов и полагал, что они не должны были позволять себе со мною такой фамильярности. Наконец начали вызывать фамилии; гимназисты выходили смело и отвечали большей частью хорошо, возвращались весело; наша братья робела гораздо более, да и, как кажется, отвечала хуже. Из старых некоторые отвечали превосходно, другие очень плохо. Когда вызвали Семенова, то мой сосед с седыми волосами и блестящими глазами, грубо толкнув меня, перелез через мои ноги и пошел к столу. Как было заметно по виду профессоров, он отвечал отлично и смело. Возвратившись к своему месту, он, не узнавая о том, сколько ему поставили, спокойно взял свои тетрадки и вышел".

И вправду, для такого барчука - сложное испытание. Правда, явись он в здание на Моховой сегодня, когда и нравы посвободнее, и никакой швейцар внизу шинель не принимает - может быть и вовсе бы скончался от инфаркта.


* * *

Одним из колоритнейших преподавателей был Николай Васильевич Бугаев, отец знаменитого писателя Андрея Белого. Читал он математику и, строго говоря, был сухарем. Хотя не без чудачеств.

Он, например, на дух не выносил ни губернатора Москвы, ни самого царя. И не скрывал своих чувств. Насчет первого у математика было одно лишь слово - "педераст". Второй - "мальчишка". Коллеги это знали, и старались не упоминать в присутствии Бугаева двух этих деятелей. А то потом беды не оберешься.

Студентов Бугаев любил, однако же бывал подчас суров. Если председательствовал на экзамене, то обязательно следил, чтобы никто не избежал сего судилища. Случалось, что какой-нибудь недоучившийся школяр, чувствуя слабость подготовки, пытался улизнуть. Тогда Николай Васильевич строго внушал ему:

- Стыдитесь, батюшка! Идите-ка, тащите билет.

- Не пойду, - ныл школяр, - не хочу срамиться.

- А вы осрамитесь, - внушал неожиданную мысль Бугаев. - Не работали, а мужества осрамиться нет! Ну что ж такого-то: осрамитесь - и кончено!

И, взяв школяра за рукав, силком подтаскивал его к столу с билетами. Подбадривал, пошучивал - и робости как ни бывало.

А потом обязательно спросит:

- Ну, как-с?

- Выдержал, - ответит радостный школяр.

- Вот видите! - говорил еще более радостный преподаватель. - А вы говорите.

Не секрет, что Андрей Белый списал чудака-математика для романа "Москва" именно со своего дорогого папаши. Чудак-математик в романе вообще вытворял невозможные вещи. Выйдя из аудитории на Моховую, задумывался - вот бы повычислять!

И в тот момент перед ним вдруг возникла университетская доска. Математик даже не подумал - что это? Откуда?

"Соблазненный профессор, ощупав в кармане мелок, чуть не сбивши прохожего, чуть не наткнувшись на тумбу, - стремительно соскочил с тротуара: стоял под квадратом; рукою с мелком он выписывал ленточку формулок: преинтересная штука!..

- Так-с, так-с, так-с; тут подставить; тут - вынести.

И получился, - да, в корне взять, - перекувырк, изумительный, просто: открытие просто. Еще бы тут скобочку: только одну.

Но квадрат с недописанной скобочкой - чорт дери - тронулся: лихо профессор Коробкин за ним подсигнул, попадая калошею в лужу, чтоб выкруглить скобочку: черный квадрат - ай, ай, ай - побежал; начертания формул с открытием - улепетывали в невнятицу: вся рациональная ясность очерченной плоскости вырывалась так-таки из-под носа, подставивши новое измеренье, пространство, роившееся очертаниями, не имеющими отношения к "фермате" и к перекувырку; перекувырк был другой: состоянья сознания, начинающего догадываться, что квадрат был квадратом кареты.

Карета поехала...

Профессор с рукой, зажимающей мел, поднимая тот мел, развивал ускорение вдоль Моховой, потеряв свою шляпу, развеявши черные крылья пальто; но квадрат, став квадратиком, силился там развивать ускорение; и улепетывали в невнятицу - оба: квадрат и профессор внутри полой сферы вселенной - быстрее, быстрее, быстрее! Но вдвинулась вдруг лошадиная морда громаднейшим ускореньем оглобли: бабахнула!

Тело, опоры лишенное, - падает: пал и профессор - на камни со струечкой крови, залившей лицо.

А вокруг уже сгурьбились: тащили куда-то".

Впрочем, обошлось. Профессор математики остался жив, правда довольно долго пролежал в постели. А тем временем студенты посвящали ему трогательные стихи:


Пал вчера, оглоблей сбитый,

Проходивший Моховой,

Математик знаменитый -

Посреди мостовой

С переломанной рукой.


Вырывается невольно

Из студенческих грудей:

"Протестуем! Недовольны!

Бьют известнейших людей!.."

Выздоравливай скорей.


Кстати, и сам профессор из романа был не прочь иной раз сочинить стишок. Ну, например, посвящение Тому, любимой собачке:


Грезит грызней и погоней

Том, - благороден и прост,

В воздухе, желтом от вони,

Нос подоткнувши под хвост.


Домашние уже не обижались, ведь они были людьми, привыкшими к чудачествам профессора.


* * *

Преподавал в Московском университете и Вернадский. Именно он поднял минералогию на должный уровень, а раньше ей никто особого внимания не уделял. Владимир Вернадский писал: "Я был в негодовании по поводу состояния коллекции Московского университета. Я нашел значительную часть минералов в кучах на полу, без этикеток и без номеров и застал Кислаковского, который в ожидании нового профессора начал приводить в порядок коллекцию, чистил минералы, уничтожая этикетки и приклеенные номера. Я сразу увидел, что эти номера указывают нахождение каких-то каталогов, которых совсем не было, по словам Кислаковского".

Правда, пара каталогов все таки нашлась. А энтузиасту Кислаковскому были разъяснены его обязанности.

Кстати, к студентам господин Вернадский относился очень даже деспотично. И не стеснялся признаваться в этом: "Самое тяжелое было то, что мне пришлось их экзаменовать. Интереса к естественным наукам у них не было (речь, кстати говоря, идет о медицинском факультете - АМ.). Вошло в обычай, что студент заявлял, что он "без боя" и получал тройку, не будучи спрошенным. На такое соглашение я решительно не пошел.

В результате этого экзамена я поставил 42 двойки и поднялся страшный гвалт. Я дал им всем переэкзаменовки. На другой день меня вызвал декан, но я просил его не вмешиваться. Мне казалось, я был победителем. Курс принял мою сторону, студенты подтянулись, и почти все выдержали, кроме двух-трех человек".

Словом, господа студенты, кроме многочисленных своих латыней, химий, анатомий и так далее, получили еще горькую необходимость учить минералы - они, как не трудно догадаться, эскулапам совершенно ни к чему. А "два-три" несчастных слушателя были вынуждены вообще порвать с надеждой сделаться врачом - из-за каких-то солонцов, бериллов и гранитов.


* * *

Правда, особой популярностью среди студентов пользовались не гении с мировым именем, а сотрудники совсем иного плана. Книгоиздатель Михаил Сабашников об одном из них писал: "Вспоминая о кабинете сравнительной анатомии... нельзя не упомянуть о кабинетном служителе, солдате, одноглазом Прохоре. Инвалид войны и георгиевский кавалер, Прохор уже давно утратил всякий намек на молодцеватость, и трудно было себе даже представить, что некогда этот человек мог отличиться храбростью и заслужить Георгия. Он обрюзг и опустился, страдал при том запоем. При всем том работу свою, нельзя сказать, чтобы легкую, он выполнял исправно, конечно, когда был трезв. При запое же он выбывал из строя. Непреодолимое стремление к спирту овладевало им, и, окруженный в кабинете спиртовыми препаратами, он не мог тогда удержаться, чтобы не хлебнуть из них соблазнительной влаги. Никакие запреты, угрозы или увещевания не действовали. Раз кто-то из студентов положил в свой препарат рвотный камень. Прохор, упорно отрицавший пользование спиртом из препаратов, был уличен отчаянными припадками рвоты. Но он выдержал характер и продолжал запираться. Жена Прохора брала белье на стирку, как, впрочем, большинство жен университетских служителей. Сушить белье Прохор вздумал как-то в кабинете, развешивая белье на ночь на расставленных в кабинете скелетах".

Именно к таким сотрудниками питали наибольшую приязнь. К безобидным, добродушным и с какой-нибудь постыдной страстью. Хотя и угощали их иной раз "рвотным камнем".

Кстати говоря, студенты, в большинстве своем если и не безбожники, то уж, во всяком случае, скептически воспринимающие всякие там чудеса, иной раз сами на себе такие чудеса испытывали. Одно время среди университетских слушателей была на слуху вполне правдивая история. Некий студент, Константин Андреев пришел к экзамену неподготовленным. Не из лени или склонности к разгульному образу жизни. Просто Константин Андреевич взял в обучение купеческого сына, сын был не ахти каких способностей, и педагогу приходилось тратить на него гораздо больше времени, чем было запланировано изначально. В результате времени на собственное обучение не осталось.

Разумеется, Андреев ночь перед экзаменом не спал - штудировал науку. И явился мало того, что без знаний - так еще и абсолютно сонный. Сел в какую-то аудиторию, принялся снова читать лекции - и задремал.

И во сне к нему величественным шагом подошел Георгий Победоносец и громогласно приказал: "Проснись! Прочит билет номер такой-то!"

Тот, естественно, проснулся, быстро прочитал указанный святым билет, после чего его сразу же вызвали экзаменаторы, и, к удивлению Андреева, Победоносец оказался прав.

Надо ли говорить, что после этого события студент отправился служить Георгию молебен, после чего приобрел его икону, держал ее до самой смерти на стене, над письменным столом.

А студентов стала меньше забавлять привычка Прохора спьяну развешивать кальсоны по скелетам.


* * *

Дисциплины же, которые преподавались в университете, были самыми разнообразными, направленными на то, чтобы вышел полноценный и разносторонне образованный специалист. Внимание уделялось даже мелочам - например, тому, как человек будет свои гениальные мысли. Антон Павлович Чехов по этому поводу радовался: "В Московском университете с конца прошлого года преподается студентам декламация, то есть искусство говорить красиво и выразительно. Нельзя не порадоваться этому прекрасному нововведению. Мы, русские люди, любим поговорить и послушать, но ораторское искусство у нас в совершенном загоне. В земских и дворянских собраниях, ученых заседаниях, на парадных обедах и ужинах мы застенчиво молчим или же говорим вяло, беззвучно, тускло, "уткнув брады", не зная, куда девать руки; нам говорят слово, а мы в ответ - десять, потому что не умеем говорить коротко и не знакомы с той грацией речи, когда при наименьшей затрате сил достигается известный эффект non multum sed multa (немного (по количеству), но многое (по содержанию) - АМ.)... Ходит анекдот про некоего капитана, который будто бы, когда товарища его опускали в могилу, собирался прочесть длинную речь, но выговорил "будь здоров!", крякнул - и больше ничего не сказал. Нечто подобное рассказывают про почтенного В. В. Стасова, который несколько лет назад в Клубе художников, желая прочесть лекцию, минут пять изображал из себя молчаливую, смущенную статую; постоял на эстраде, помялся, да с тем и ушел, не сказав ни одного слова. А сколько анекдотов можно было бы рассказать про адвокатов, вызывавших своим косноязычием смех даже у подсудимого, про жрецов науки, которые "изводили" своих слушателей и в конце концов возбуждали к науке полнейшее отвращение".

Преподавание риторики должно было положить этому безобразию конец.


* * *

День же основания Университета, день святой Татьяны сделался со временем праздником всех студентов. Но, тем не менее, только в одном Московском университете была традиция отмечать этот день с неописуемым размахом. Это был праздник для самих студентов, для преподавателей, а так же и для тех, кто много-много лет тому назад окончил университет.

Петр Боборыкин так описывал его в романе "Китай-город":

"- Здравствуйте, Леонтий, - поздоровался Палтусов со сторожем в темном проходе, где их шаги зазвенели по чугунным плитам.

Пальто свое она оставили не тут, а наверху, где в передней толпился уже народ. Палтусов поздоровался и со швейцаром, сухим стариком, неизменным и под парадной перевязью на синей ливрее. И швейцар тронул его. Он никогда не чувствовал себя, как в этот раз, в стенах университета. В первой зале - они прошли через библиотеку - лежали шинели званых гостей. Мимо проходили синие мундиры, генеральские лампасы мелькали вперемежку с белыми рейтузами штатских генералов. В амбразуре окна приземистый господин с длинными волосами, весь ушедший в шитый воротник, с Владимиром на шее громко спорил с худым, испитым юношей во фраке. Старое бритое лицо "суба" показалось из дверей, и оно напомнило Палтусову разные сцены в аудиториях, сходки, волнения.

Пирожков шел с ним под руку и то и дело раскланивался. Они провели каких-то приезжих дам и с трудом протискали их к креслам. Полукруглая колоннада вся усыпана была головами студентов. Сквозь зелень блестели золотые цифры и слова на темном бархате. Было много дам. На всех лицах Палтусов читал то особенное выражение домашнего праздника, не шумно-веселого, но чистого, такого, без которого тяжело было бы дышать в этой Москве. Шептали там и сям, что отчет будет читать сам ректор, что он скажет в начале и в конце то, чего все ждали. Будут рукоплескания... Пора, мол, давно пора университету заявить свои права...

Пропели гимн. Началось чтение какой-то профессорской речи. Ее плохо было слышно, да и мало интересовались ею... Но вот и отчет... Все смолкло... Слабый голос разлетается в зале; но ни одно "хорошее" слово не пропало даром... Их подхватывали рукоплескания. Палтусов переглянулся с Пирожковым, и оба они бьют в ладоши, подняли руки, кричат... Обоим было ужасно весело. Кругом Палтусов не видит знакомых лиц между студентами, но он сливается с ними... Ему очень хорошо!..

Лица девушек - есть совсем юные - рдеют... И они стоят за дорогие вольности университета. И они знают, кто враг и кто друг этих старых, честных и выносливых стен, где учат одной только правде, где знают заботу, но не о хлебе едином".

Впрочем, по окончании официальной части, все участники этого торжества о хлебе дружно вспоминали. Точнее, даже не о хлебе, а о всяческих напитках, в том числе и приготовленных на основе хлебных злаков. Водка, пиво и шампанское текло рекой и в "Эрмитаже", и у "Яра", и в прочих знаменитых ресторанах города Москвы. Текло до самого утра.

Это празднество было весьма заметной составляющей московской жизни. Еще бы - ведь по окончании официальной части студенчество выплескивалось из аудитории на улицы и площади Москвы. Владимир Гиляровский вспоминал: "Никогда не были так шумны московские улицы, как ежегодно в этот день. Толпы студентов до поздней ночи ходили по Москве с песнями, ездили, обнявшись, втроем и вчетвером на одном извозчике и горланили. Недаром во всех песенках рифмуется: "спьяна" и "Татьяна"! Это был беззаботно-шумный гулящий день. И полиция, - такие она имела расчеты и указания свыше, - в этот день студентов не арестовывала. Шпикам тоже было приказано не попадаться на глаза студентам".

В этом отношении "Татьянин день", действительно, был уникален.


* * *

Впрочем, не все разделяли романтику этого учреждения. Например, герой "Скучной истории" Антона Павловича Чехова отзывался о главном российском вузе без особенного пиетета: "вот мрачные, давно не ремонтированные университетские ворота; скучающий дворник в тулупе, метла, кучи снега... На свежего мальчика, приехавшего из провинции и воображающего, что храм науки в самом деле храм, такие ворота не могут произвести здорового впечатления. Вообще ветхость университетских построек, мрачность коридоров, копоть стен, недостаток света, унылый вид ступеней, вешалок и скамей в истории русского пессимизма занимают одно из первых мест на ряду причин предрасполагающих... Вот и наш сад. С тех пор, как я был студентом, он, кажется, не стал ни лучше, ни хуже. Я его не люблю. Было бы гораздо умнее, если бы вместо чахоточных лип, желтой акации и редкой, стриженой сирени росли тут высокие сосны и хорошие дубы. Студент, настроение которого в большинстве создается обстановкой, на каждом шагу, там, где он учится, должен видеть перед собою только высокое, сильное и изящное... Храни его бог от тощих деревьев, разбитых окон, серых стен и дверей, обитых рваной клеенкой".

И, по большому счету, возразить тому герою нечего.


* * *

Вообще, студенты университета были люди уникальные. С одной стороны - романтические, образованные, и не чуждые разнообразных искусств. А с другой - лихие, энергичные, довольно озорные и при этом выпивохи. Увы, иной раз это сочетание приводило к самым разным и подчас трагическим последствиям - даже стрезва. То и дело с университетскими студентами случались всяческие колоритные истории. Одну из них в подробностях описывал в 1896 году популярный "Московский листок": "Печальный случай, бывший вчера в Большом театре со студентом университета В. Г. Михайловским, упавшим в партер из ложи третьего яруса... заставил говорить о себе весь город и удивляться тому, как все это случилось.

В этот день Василий Григорьевич был именинник; он с пятью товарищами своими занял ложу третьего яруса № ", с правой стороны; давалась опера "Демон" с участием г. Хохлова, которому они сильно аплодировали.

В ту минуту, когда представление кончилось, публика, наполнявшая театр сверху до низу, стала выходить из партера; г. Хохлов был вызван; раздались аплодисменты и в ложе № 4. Василий Григорьевич, чтобы более показать свое удовольствие артисту, стал на стул и, махая платком, по забывчивости, что ли, поставил одну ногу на барьер ложи, но потерял равновесие и грохнулся вниз.

Падая вниз, он ухватился за канделябр электрического освещения, согнул его, но не удержался и полетел далее и упал в кресло, с которого только что поднялась какая-то молодая особа и, аплодируя г. Хохлову, отошла шага на два в сторону.

Падение Василия Григорьевича было настолько тяжелое, что ножки, спинка кресла и боковые приспособления отлетели.

Переполох в публике был страшный; любители сильных ощущений остались на несколько минут в театре, чтобы взглянуть на страдальца, а большинство удалилось. Раздались крики "доктора! доктора!" - его в театре не оказалось, но затем он вскоре явился.

Василий Григорьевич лежал в бессознательном состоянии, кровь лилась у него из носу; его подняли и перенесли в покой при театре; явились врачи и начали приводить его в чувство; положили на голову повязку, а затем на карете, в сопровождении врача и фельдшера отвезли в клинику профессора Боброва.

На правой стороне лица страдальца под глазом к подбородку видна была разорванная рана, носовая часть сильно повреждена, на поясничной области с правой стороны виден больших размеров кровоподтек; опасаются, не поврежден ли позвоночный столб. Вчера больной жаловался на сильную боль в пояснице, в ногах и был весьма слаб. Врачи надеются на его выздоровление.

Подобного прискорбного случая с основания Большого театра еще не было, и дай Бог, чтобы он не повторился".

О том, как шло дальнейшее лечение Василия Григорьевича газеты, к сожалению, не сообщали. Явились новые сенсации - велосипедный маскарад недалеко от Триумфальной площади, самоубийство в гостинице "Эрмитаж", прибытие в Зоологический сад кенгуру. И о бедном Михайловском позабыли навсегда.


* * *

Разумеется, Московский университет активно участвовал в культурной жизни России. Там проводились публичные лекции и литературные чтения. Не обходилось без курьезов. К примеру, как-то раз Викентий Вересаев читал в актовом зале свой рассказ "В мышеловке", посвященный событиям русско-японской войны. Он был посвящен люнету, выдвинутому сильно вперед перед линией фронта - из-за тщеславия корпусного командира и с большим риском для жизни солдат. Собственно, этот люнет солдаты и прозвали "мышеловкой".

Читал Викентий Вересаев очень плохо. Скучно и без выражения. Да и рассказ не то, чтобы шедевр. Естественно, что слушатели начали утрачивать внимание, вполголоса переговариваться между собой.

А тем временем события в рассказе продолжали развиваться. Ночь. Сменяется охрана. Кто-то случайно задевает своим ружьем за котелок. Командир грозно шипит:

- Тише вы, черти!

Эти слова у Вересаева выходят неожиданно отчетливо и громко. Слушатели, позволявшие себе всякие разговорчики вздрогнули, замолчали и пристыженно взглянули на писателя. Он же продолжил свой монотонный бубнеж. Слушатели не выдерживают и потихоньку начинают расходиться.

А между тем в "Мышеловке" убит командир. Солдаты хотят подойти к нему, пихаются и суетятся. Младший офицер, который принимает на себя командование люнетом, должен проявить себя. Он громко и повелительно орет:

- Куда поперли? По местам!

Те, кто пробирался к выходу опешили и вернулись на оставленные ими стулья.

Долго еще по Москве ходили слухи о крутом характере начинающего литератора В. Вересаева.


* * *

Да и научная деятельность здесь была на высоте. Изобретались новые законы, выводились формулы, гуманитарии плели свои теории. А ученый К. А. Тимирязев расхваливал коллегу П. Н. Лебедева: "Если вам случится проходить по Никитской, загляните в монументальную арку выходящей сюда части Старого университета. В глубине двора вы увидите трехэтажное красное здание с небольшой вышкой. Это - бывший Физический институт, - один из центров русской науки, известный не только за пределами Никитской, но и далеко за пределами России. Это - одна из двух лабораторий, доставляющих в эту минуту почетную известность русской науке... в подвальном этаже - в "Лебевском подвале", как его давно окрестили те, кому дорога родная наука, - бьется пульс настоящей, не школьной науки, - не той, которая только поминает заслуги прежних годов и веков, а той, в которой выражается жизнь сегодняшней науки, - завтрашней техники".

Попытаемся себе это представить. Вот идет по улице Большой Никитской парикмахер. Или же дантист. Проходит мимо здания Старого университета. Видит арку. И вспоминает: "Ага! Я сюда должен зайти! Именно здесь - центр русской науки! Не школьной, а настоящей! Лебедевский подвал.

Меняет траекторию движения. Проходит в арку. Видит перед собой трехэтажное здание с небольшой вышкой. Подходит ближе. Видит дверь. Подходит к двери.

Дальше что? Похоже этого не представлял себе сам Тимирязев. Главное для него было - пропиарить друга и коллегу. Что он и проделал - разумеется, не без чудаковатости, свойственной, как известно, истинным научным деятелям.


* * *

Во время революции 1905 года московский университет, верный своим традициям, кипел. Это был один из самых крупных революционных очагов Москвы. Андрей Белый - сам в те времена студент - писал в своих воспоминаниях: "Я получаю миссию: собирать эти деньги; и или приносить самому, или передавать в руки тех, которые будут держать связь с городом; меня вывели через щель; я - куда-то ушмыгиваю и уже себя застаю в богатых квартирах: за сбором дани; оттуда - на подступах к обложенному университету: сдать свою сумму; с второй же порцией денег я застреваю в гнилых, ныне сломанных переулках: меж Моховой и Александровским садом: отрезана - Никитская; на Моховой - ловят; передаю деньги в "руки", меня уверившие, что они тут - от "связи"; не было же мандатов: ни у меня, ни у "рук"; "руки" - ушмыгивают: от крадущихся в переулках теней; я ж - оказываюсь около Александровского сада: во мраке, чтобы найти себя на Тверской в толоке тел, мне сующих деньги на оборону без справок; даже не сообразил, что могу сойти за обманщика; то же проделываю и в кофейне Филиппова, обходя тускло освещенные столики с шапкой в руке; кто-то в перемятой шляпе меня усаживает рядом с собою за столик и мне басит в ухо, что бомбы делать - легко: отвинти ламповый шар, высыпь дробь, и - оболочка готова; поблагодарив за науку, я прощаюсь; и на этот раз с новым "уловом" проныриваю: в ту же все воротную щель.

Ночной университетский двор освещен пламенами костров, за которыми греются дружинники; иные калят на огне острия своих "пик" (жердей решетки).

- "Алексей Сергеич, как, - вы?"

Петровский, тоже дружинник, тоже присел: калить "пику"; он объяснил, как явился к Думе позднее меня и вместе с другими был загнан в университет, где засел в решимости выдержать осаду; и - драться; побродив по двору среди вооруженных кучек, я получаю задание: выйти, чтоб завтра, с утра, - продолжать свои сборы; я узнаю: Оленин, знакомец, сидит на крыше: с серною кислотою".

Такая вот романтика студенческих досугов.


* * *

Если события 1905 года большей частью смахивали на студенческие игрища, то в октябре 1917 года все было, увы, по-взрослому. В революцию погибло два десятка слушателей, и сам ректор на всеобщем заседании предложил почтить их память. Что и было, разумеется, проделано. Это были не большевики, и не противники большевиков. Речь шла о студентах, охранявших помещения от разграблений - кто бы ни стоял за ними.

Тем не менее, ущерб был нанесен, и противостоять ему было не в силах будущих философов и математиков. Сам ректор составил полный скорбный список разрушений:

"1) в Институте сравнительной анатомии гранатой пробита стена на втором этаже, причем уничтожено шесть шкафов с научными препаратами;

2) в Зоологическом музее снарядом пробит потолок, при чем повреждены три шкафа с крупными предметами и большое зеркальное стекло;

3) повреждена балка над Геологическим институтом;

4) повреждены стены и стекла в Физическом институте;

5) пробита снарядом угловая стена старого здания, при чем почти уничтожено все помещение Библиографического общества со всем имуществом, и сильно пострадали коллекции географического и этнографического кабинетов".

Этими разрушениями дело, к сожалению, не ограничилось: "Были обыски: на квартирах профессоров Кожевникова и Чирвинского, в клиниках - у советника правления, экзекутора и других лиц, при чем в клиниках были конфискованы запасы чая, сахара, риса, спирта, мыла, папирос, принадлежавшие по большей части клиникам и госпиталю".

Правда, уже 3 ноября (по старому, ясное дело, стилю) 1917 года правительственный гарнизон Москвы капитулирован. Погибших студентов отпели в Большом Вознесении и захоронили у села Всехсвятского, на Братском кладбище.

В жизни Университета наступил новый этап.


* * *

Разумеется, во времена Советского Союза Московский университет, что называется, продолжил свои славные традиции. Он продолжал оставаться самым престижным образовательным учреждением страны. Разве что сделался более доступным. Лев Кассиль писал в очерке "Маяковский шагает по Москве": "Рабфаковцы, вотяки и нанайцы сидят возле университетской решетки под чугунными глобусами. Ломоносов смотрит на них с пьедестала.

- Что делается, - бормочет Маяковский про себя. - Что делается! Это уже социализм".

И вправду, классовый состав студентов резко поменялся. Теперь, напротив, дворянину было почти что невозможно поступить в Университет.

А путеводитель по городу 1954 года писал: "Ленинские горы и Моховая, 11. Тысячи писем со всех концов нашей необъятной страны приходят по этим адресам перед началом приема в вузы. Это - запросы, заявления, документы юношей и девушек, которые стремятся стать студентами старейшего в нашей стране высшего учебного заведения - прославленного Московского государственного университета... В крупнейшем высшем учебном заведении страны сейчас насчитывается 12 факультетов, более 180 кафедр, большое число лабораторий и учебно-научных станций. В системе университета девять научно-исследовательских институтов, в том числе астрономический институт имени Штернберга, а также старейший в нашей стране Ботанический сад...

Советское государство, Коммунистическая партия дали Московскому университету все, о чем только может мечтать студент и ученый.

В текущей пятилетки университет почти вдвое увеличит выпуск специалистов по физике, математики, химии, геологии".

И так далее, в духе бравурного соцреализма.

Собственно говоря, во времена Михайлы Ломоносова и матушки Екатерины стиль официальных сообщений был не менее напыщенным.


* * *

Перед "новым" зданием - памятник Ломоносову, третий по счету. Первый, бюст работы скульптора С. Иванова, установлен был 12 января 1876 года. Это был бронзовый бюстик на чугунном постаменте и со скромной надписью: "Ломоносову Московский университет 1876 год". Открытие этого бюста было приурочено к довольно странной дате - 122-летию основания Московского университета. Средства же были собраны с обычных граждан, по так называемой подписке.

Историк С. М. Соловьев (в то время - ректор университета) сказал на открытии памятника: "Народы живые, сильные больше всего боятся потерять память о своем прошлом, то есть о самих себе... Они изучают это прошлое научным образом, они ставят памятники великим людям".

О внешнем виде памятника выступающий и не обмолвился. Причина, видимо, была отчасти в том, что памятник имел довольно странную особенность. Один из героев повести П. Боборыкина "Проездом" говорил о его постаменте: "Это полуштоф какой-то!.. Что за пьедестал! Настоящий полуштоф с пробкой... Точно в память того, что российский гений сильно выпивал!.."

Михаил Осоргин в повести “Времена” называл памятник "нелепой куклой Ломоносова".

Пастернак же писал в своей революционной поэме "Девятьсот пятый год":


А на площади группа.

Завеянный тьмой Ломоносов.

Лужи теплого вара.

Курящийся кровью мороз.

Трупы в позах полета.

Шуршащие складки заноса.

Снято снегом,

Проявлено

Вечностью, разом, вразброс.


Словом, памятник, пусть малый, да нелепый, вошел в русскую литературу. После революции он даже был включен в число монументов, имеющих художественную ценность.

В октябре 1941 года, во время бомбежки памятник был опрокинут фугасной бомбой. При этом постамент разрушился, а бюст остался цел. Его установили на каменной глыбе.

Журналист Н. Вержбицкий писал 11 февраля 1942 года в дневнике: "Памятник Ломоносову на месте, только постамент новый. Не видно никаких следов от падения тонновой бомбы".

Тем не менее, в 1944 году его перенесли в Дом культуры гуманитарных факультетов Университета, ныне - церковь святой Татианы. Бюст к тому времени настолько слился с образом университетского двора, что многие даже не верили в его отсутствие. В частности, И. Шихеева-Гайстер писала в книге воспоминаний "Семейная хроника времен культа личности 1925 - 1953": "9 мая 1945 года кончилась война... Утром взяла портфель и поехала на факультет. Там, конечно, никто не учился. Под памятником Ломоносову стоял студент с бутылкой водки и наливал в наперсток каждому. К нему стояла длинная очередь из студентов и профессоров. Каждый выпивал из наперстка и передавал его следующему. Наперсток, настоящий живой наперсток. И очередь медленно продвигалась к этому студенту с бутылкой водки".

Да, вероятнее всего, водка была. Наперсток тоже был. Вот только памятника не было.

Да что там говорить! Поэт П. Железнов писал в стихотворении "Студентам-москвичам":


Не только Москва – всей эпохи примета:

на гребне прославленных Ленинских гор

раскинулось зданье университета,

пять крыльев простерши в окрестный простор.

Отлитый из бронзы у главного входа,

Стоит Ломоносов, навеки живой,

Такой, каким помню с тридцатого года

его возле здания на Моховой.


Увидеть в высоченной, в полный рост фигуре маленький дурацкий бюстик - это дорогого стоит.


* * *

Следующий Ломоносов появился здесь, на площади, лишь в 1954 году (автор - маститый скульптор С. Меркуров). Впрочем, это изваяние вышло неудачным, и острослов Юрий Нагибин о нем написал: "Во дворе стоит бронзовый монумент великому ученому Михаилу Ломоносову. Он держит в одной руке свиток, другая протянута к глобусу - эти наивные символы делают из гениального самородка учителя географии". К тому же, памятник был гипсовым, и перед каждым летом приходилось на нем что-то подправлять.

Главной отличительной чертой этого памятника был, конечно, свиток. В определенном ракурсе он представлялся фаллосом. В дождь со свитка-фаллоса стекала струйка воды. По преданию, фотокорреспондент некой газеты сфотографировал памятник в этом ракурсе, и принес свое произведение в редакцию. Его, конечно, не опубликовали, автора примерно наказали, но после этого Ломоносов был убран. Впрочем, по официальной версии, памятник убрали из-за недолговечности материала.

Правда, и это недоразумение вошло в литературу. В. Лакшин писал в повести "Марк Щеглов - "вечный юноша"" о событиях 1956 года: "Мне казалось, я буду раньше всех. Но, придя к подножию вечно линявшего от непогоды и посезонно обновляемого Ломоносова, я увидел там собравшихся людей..."

Не удивительно, что в 1957 году возник нынешний памятник, работы И. Козловского. На этот раз сидящий в кресле. И, можно сказать, что безупречный.


* * *

А по соседству, во дворе "старого здания" высятся два бетонных деятеля - Герцен и Огарев. Выполненные скульптором Н. А. Андреевым, они были поставлены здесь в 1922 году как временные изваяния. Однако, нет ничего постояннее временного, а бетон - он, хотя и не мрамор, но все же не гипс.

Об истории этого комплекса писал Н. Виноградов, советский партийный чиновник, приставленный Лениным и Луначарским к так называемой "монументальной пропаганде": "25 августа 1919 года, в виду приближающегося пятидесятилетия со дня смерти А. И. Герцена, было опубликовано постановление об образовании правительственной юбилейной комиссии. Проведение юбилейных мероприятий было поручено Моссовету, который все скульптурные работы, связанные с этим юбилеем передал скульптору Н. А. Андрееву. Он должен был к юбилейным дням - 19 - 21 января 1920 года - сделать большой бюст Герцена для торжественного заседания в Большом театре, а к 20 января 1920 года - памятник Герцену. Место для памятника было выбрано перед зданием МГУ на Моховой, для чего имелось в виду снять решетку перед зданием университета, только что восстановленную и реставрированную. Снос решетки вызвал протест со стороны Наркомпроса. Тогда Н. А. Андреев предложил поставить два памятника - Герцену и Огареву, чтобы уйти этим самым от центральной линии фасада здания, расположив памятники по сторонам сквера. Для ускорения работы Н. А. Андреев привлек своего брата В. А. Андреева, но тем не менее выполнить заказ к сроку не мог. В юбилейные дни состоялась только закладка памятников. Сами памятники были поставлены и открыты лишь в 1922 году. Архитектурное оформление памятников принадлежит архитектору В. Д. Кокорину".

Кстати, архитектор В. Кокорин был супругом сестры скульптора Капитолины.

 
Подробнее о Большой Дмитровке и ее окрестностях - в историческом путеводителе "Дмитровка. Прогулки по старой Москве".