Мюр-Мерилиз

Здание ЦУМа (Петровка, 2) построено в 1908 году по проекту архитектора Р. Клейна.

Можно сказать, что история этого места началась с довольно колоритного московского вельможи - М. Голицына. Колоритность его проявлялась во многом. Он, к примеру, был последний русский барин, вплоть до середины девятнадцатого века пользовавшийся правом первой брачной ночи. Впрочем, эта ночь имело место задолго до свадьбы. В день, когда крепостной девице исполнялось 15 лет, отец торжественно вводил ее в покои Михаила Николаевича. После "посвящения во взрослые" девица получала 50 рублей - подарок, в общем-то, довольно щедрый.

Доходило до смешного. Как-то раз швейцарский подданный, служивший при голицынских детишках гувернером, поздно вечером гулял в окрестностях его усадьбы. Вдруг из темноты возник крестьянин с девочкой, который эту девочку ему и предложил. Гувернер сначала ничего не понял, после удивился, даже рассердился, а крестьянин только повторял:

- А что ж мне делать, батюшка? Барин-то почивать уже изволили.

О том, что можно как-то обойти этот закон, крестьянин даже и не помышлял (да и законный приз размером в пять червонцев очень не хотелось упускать).

Михаил Голицын был честолюбив, а по своему даже и благороден. Однажды, разбирая старые портреты видных исторических мужей, он размечтался и воскликнул:

- Боже мой! Чем бы я ни пожертвовал, чтобы оказаться в их числе!

Увы, эти мечты были беспочвенны. Михаил Николаевич не обладал ни гениальными задатками, ни даже образованием приличным. Правда, писал недурственные повести, но о том, чтобы на них въехать в историю, и речи не было.

Оставались только деньги. Но и здесь Голицын поступил довольно странно. Вместо того, чтобы построить храм или музей, он соорудил в Москве на углу Кузнецкого и улицы Петровки по тем временам гигантские торговые ряды. Ряды отличались бессмысленной роскошью, а для "раскрутки" своего торгового произведения Михаил Николаевич выпустил дорогую книгу с видами нового магазина.

Покупали в "Голицынской галерее" немного, она больше использовалась как место прогулок. Впрочем, иногда приобретали что-нибудь по мелочи - фарфоровую вазу, например, или же скрипку, или дорогую куклу. Один из мемуаристов, Павел Вистенгоф описывал "Кузнецкий мост, на котором помещаются модные магазины, косметики и превосходно устроенная галерея князя Голицына, с отделанными в ней лавками".

Но судя по всему, "Голицынская галерея" была все же предприятием убыточным - сразу после смерти основателя наследники продали ее предпринимателю г-ну Голофтееву.

Кстати, о наследниках можно сказать отдельно. Точнее даже и не о самих наследниках, а об их учителе русского языка. На этой должности трудился будущий прославленный историк, а тогда безвестный юноша Сергей Михайлович Соловьев. Его служба в усадьбе Голицыных началась с потрясения. Речь не о "праве первой ночи", о таких подробностях Сергей Михайлович узнал несколько позже. Просто еще в первый день, когда подали чай и учитель сказал пару слов на родном языке, гувернантка с презрением воскликнула:

- Монсиньер - русс?!!

Это было невероятным нарушением голицынского этикета. Изъясняться господа могли лишь по французски.


* * *

Когда подходишь к старому корпусу ЦУМа, представляешь, что внутри - тяжелые старинные прилавки, огромнейшая люстра, лестница с массивными перилами... Разумеется, войдя, немножечко разочаровываешься. Все оказывается совсем не так. Уйма безликих, стеклянных витрин, скучные лестницы, лысые потолки. Словом, обычные торговые пространства.

Но, разумеется, раньше все было не так.

Причиной появления этого магазина стала внешняя экономическая ситуация. Один из совладельцев фирмы, Эндрю Мюр писал в 1891 году: "Курс рубля ужасно упал по причине низких цен на зерно и неважных урожаев в течение двух лет. И производство, и оптовая торговля в плохом состоянии. "Мюр и Мерилиз" сворачивают свою оптовую торговлю и собираются целиком перейти на розницу, что гораздо менее рискованно".

Если бы не неполадки с курсом - не видать нам ЦУМа как своих ушей.

"Мюр и Мерилиз" (а он был назван, как не трудно догадаться, по именем своих владельцев) открылся в самом центре, на Петровке (там, где некогда располагалось заведение Голицына, а после - Голофтеева). И сразу сделался безумно популярен. Журналисты восхищались: "Подобного громадного магазина по внутреннему помещению, равно и по обилию и разнообразию продающихся в нем товаров, положительно нигде нет в России".

Невиданное новшество - здесь выпускали каталог. И Чехов, сидя в Ялте, слал письмо в Москву: "Милая Маша, поскорее скажи Мерилизу, чтобы он выслал мне наложенным платежом барашковую шапку, которая у него в осеннем каталоге называется бадейкой (№ 216), каракулевой черной; выбери мягкую, размер 59 сантиметров... Если фуражки-американки (№ 213) теплы, то пусть Мерилиз пришлет еще и фуражку".

Другое новшество - особенная комната без окон, освещенная газовыми фонарями. В ней модницы могли опробовать свои новинки - представить, как они будут смотреться вечером в Александровском саду или же на Тверском бульваре.

В 1892 году "Мюр-Мерелиз" (как сокращенно называли его москвичи) вдруг загорелся. Пожар был вскоре ликвидирован, однако же ущерб был все же ощутим. Один из совладельцев сообщал: "Помещение было полностью обеспечено автоматически действующими огнетушителями, и ущерб товарам, думается, проистекал скорее от них и от воды, чем от огня". Впрочем, упрекать пожарных было несколько неловко - двое из них погибли при тушении магазина.

В 1900 году произошел второй пожар. Он был настолько сильным, что в Большом театре сорвался спектакль - перепуганные зрители разбежались по домам. "Мюр-Мерилиз" на этот раз выгорел полностью. Но, не было бы счастья, да несчастье помогло - владельцы приняли решение отгрохать невиданный в России магазин.


* * *

Новый "Мюр-Мерилиз" открылся в 1908 году. Но будоражить умы горожан он начал задолго до церемонии открытия, сразу же после пожара, уничтожившего старое здание (принадлежавшее все тем же Мюру и Мерилизу). Анастасия Цветаева вспоминала об этом: "Долгое время до его открытия москвичи обходили стройку, все выше поднимавшуюся в небо, увенчанную, наконец, остротой башенок, засверкавшую стеклами... Как долго еще ждать - ходили, смотрели, покуда стекла не стали аквариумами света, налившимся волшебством предметов... что охватило нас, когда мы вошли туда в первый раз!"

Первым впечатлением, конечно, были двери. Они вращались! И изумленные зеваки наперебой делились впечатлениями:

- А я смотрю, только чудно больно: в парадном крыльце магазина двери не обыкновенные, а какое-то диковинное приспособление. Вертится какой-то, будто огромадный барабан, и из него на полном ходу то выскакивают какие-то люди, то вскакивают в него...

С этими дверями было связано множество конфузов. Их побаивались, как деревенские приезжие - эскалаторов московского метро. И побаивались не без оснований:

- Ну, подождал, конечно, пока эта хитрая механика остановилась, да и шмыгнул под одну из лопастей. Толкнул вперед стекло, а сам стою, а меня вдруг как что-то огреет по затылку, ажно шляпа слетела. Я нагнулся было подбирать, а меня как что-то шарахнет. Нет, вижу, плохо дело, надо толкаться вперед да не останавливаться. И пошло, и пошло... Напугался я до смерти, не своим голосом кричать стал...

И возмущались пострадавшие:

- Что это у вас, везде так покупателей ловят? Этаких капканов понаставили, прости Господи!

Разумеется, "капканы" вскоре сняли.

Второй диковинкой был лифт. И толковали твердолобые купцы:

"Подошел я, было, к лестнице, а тут выскакивает мальчонка, распахивает какую-то дверцу:

- Пожалуйте, - говорит.

- Чего тебе от меня надобно? - спрашиваю.

- А я вас вмиг на третий этаж доставлю.

Посмотрел я на него: такой дохленький, щупленький.

- Что ты, братец, никак с ума спятил? Во мне больше пяти пудов весу.

- Ничего не значит, - говорит, - пожалуйте, - и указывает на какую-то будку.

Перешагнул я через порог, мальчишка за мною, затем запер дверь, нажал какую-то пуговицу и... Господи, твоя воля! Началось сущее вознесение, мчимся по какому-то колодцу кверху, промелькнул этаж, в нем люди, мы дальше, наконец, остановились.

Вышел я на волю, а сердце так и стучит. Оглянулся, а мальчишка с аппаратом сквозь землю уходит. Ну и диковинка!"

Особенно сильное впечатление лифт производил на детей. К примеру, на Анастасию Цветаеву, сестру поэтессы Марины Цветаевой (а в то время - просто маленькую, впечатлительную Асю): "И вот мы стоим перед тем, что давно обсуждают в Москве и рассказ о чем - сказочен: лифт. Комнатка, светлая, как сам свет, легко, воздушно скользит вверх и вниз, увозя и привозя дам, господинов, детей, проваливаясь в пролеты этажей с бесстрашием колдовства, выныривая из пропасти с неуязвимостью заколдованности... Стоять и смотреть! Без конца! Когда же чья-то рука крепко берет мою руку и мы двигаемся к тому, что зовется "лифт", - мужество покидает меня, и я уже готовлюсь к своему "и-и-и"... Но поза и лицо Муси (Марины, сестры - АМ.) отрезвляют меня: она боится, я это отлично вижу, - она такая бледная, как когда ее тошнит, но она немножечко улыбается уголками губ и шагает вперед, к лифту. Ноги ступают как в лодку, упругую на волнах, и, объятые блеском, точно ты в зеркале, мы медленно скользим вверх мимо проплывающих потолков (он потолок и пол сразу)... Мы нагулялись по этажам, по всем отделам - до сытости. Не могли больше глаза принимать в себя вещи, когда нас повели еще раз к лифту. Он ехал вниз. Пол оборвался под нашей ногой, полетел, как во сне, страшным скольжением, в теле сделалась слабость, ступни ошпарило страхом, и я залилась, к стыду и презрению Муси, на весь Мюр и Мерилиз "и-и-и"...

Этот магазин считался самым роскошным в городе. Тут отоваривались господа передовые и со средствами (богачи старорежимные ходили в Верхние торговые ряды). В частности, Михаил Абрамович Морозов здесь совершил покупку "умывальника в уборной", что обошлось ему в 925 рублей. При магазине действовала своя мебельная фабрика. А москвичи говаривали - дескать, к в этот магазин можно было войти голым, а выйти оттуда полностью одетым, да не просто выйти, а выехать на велосипеде.

Продавщиц же отбирали так же тщательно, как и товары. В Москве их называли ласково, - мюрмерилизочками, - и искательные обыватели ежевечерне поджидали у дверей универмага этих романтических красоток.

Дореволюционный репортер писал о том, какая радостная суета царила здесь под Рождество: "Любопытную витрину устроили у "Мюра и Мерилиза": большой плац перед казармами. Несколько десятков кукол, наряженных в германские военные мундиры, маршируют, стоят во фрунт, занимаются гимнастикой. Генерал гарцует на лошади. Перед витриной - толпа.

Детишек прямо не оторвешь...

Людно в пассажах.

Но еще многолюднее и шумнее у "Мюра и Мерилиза". В узких дверях - непрерывный поток.

Тот же поток на лестницах. По традиции, здесь приютились столики городских попечительств о бедных: может быть, приходящие что-нибудь и положат на тарелки. Скучают за ними дамы-благотворительницы. Вопреки "благотворительным обычаям", они все в очень скромных костюмах...

Толкотня, конечно, на верхнем этаже, на "Рождественском базаре". Елочные украшения, кучи игрушек: заводные зайцы, плюшевые обезьяны, аэропланы, дирижабли...

У детей разбегаются глазенки".

Впрочем, и в другие дни универмаг не пустовал.


* * *

Князь Кирилл Голицын вспоминал о первом посещении этого удивительного во всех отношениях магазина: "Я по молодости лет не уделил никакого внимания ни обилию, ни разнообразию продававшихся там товаров. Заметил же и запомнил лишь высоченный средний зал с лестницами и галереями на этажах, с двумя большими лифтами, которыми управляли с помощью кнопок мальчики-подростки в униформе: кепи с длинным козырьком и мундирчик со множеством блестящих пуговок.

Помню, как мы с отцом оказались у прилавка, где состоялась покупка, которую отец, должно быть, заранее обдумал: ибо мне никогда не приходила в голову мысль о собственном... граммофоне. Мы купили небольшой граммофон, стоил он семь рублей. Отец добавил несколько рублей к моим оставшимся трем, и этих денег хватило на пластинки...

Я уже получил представление о "цыганских" романсах, запомнил имена некоторых известных, часто упоминаемых исполнителей: Варю Панину, Вяльцеву, Плевицкую... Последнюю я сразу же невзлюбил: с детства и по сю пору равнодушен к русскому фольклору... В моем наборе пластинок, конечно, имелись записи упомянутых исполнительниц. Был также какой-то марш - может быть, Преображенского полка, был вальс "На сопках Манчжурии" и восхищавший меня диалог двух московских клоунов Бима и Бома: их незатейливые "хохмы" приводили меня в восторг.

Завершив покупку и договорившись о доставке ее на дом, отец повел меня в кафе. Оно располагалось здесь же, во втором или третьем этаже на широкой площадке, выходившей окнами на театральную площадь. Там я единственный раз в жизни выпил стакан настоящего кофе по-венски - две трети стакана черного кофе, одна треть - сбитые сливки".

Удивительно дело - целая коллекция пластинок при отсутствии "проигрывателя". Видимо, на заре "граммофонии" в этом не было ничего исключительного. Ходили со своим "репертуаром" в гости к тем немногим, кому посчастливилось быть обладателем диковинной машины и наслаждались пением цыган. А потом уносили свою фонотеку домой.


* * *

Сразу же после революции чудесный магазин закрылся. "Громада Мюр и Мерилиза... безмолвно и пусто чернеет своими громадными стеклами," - писал Михаил Булгаков в "Торговом ренессансе". Но в 1922 году открылся вновь, уже как ЦУМ (естественно, о Мюре с Мерилизом даже вспоминать в те времена было небезопасно, не то, чтобы вернуть их бывшей собственности старое название). А с развитием нэпа ЦУМ и вовсе расцвел. Тот же Булгаков (но уже в "Роковых яйцах") упоминал, что "На Театральной площади вертелись белые фонари автобусов, зеленые огни трамваев, над бывшим Мюр и Мерилизом, над десятым надстроенным на него этажом, прыгала электрическая разноцветная женщина, выбрасывая по буквам разноцветные слова "Рабочий кредит". Товаров же там было - море разливанное.

В 1926 году "Правда" писала: "Недавно посадили людей считать покупателей у входа. И насчитали 31 тысячу за день. Это значит - целый уездный город за день здесь прошел. Миллион за месяц - на 850 продавцов".

А так называемый юношеский путеводитель под названием "Даешь Москву" даже обрел особенную главку под названием "Экскурсия в универмаг Мосторга" (такое имя одно время носил ЦУМ): "Для знакомства с розничной торговлей Москвы, с ее размахом и формами, рекомендуем пойти в универмаг Мосторга на углу Петровки и площади Свердлова.

До революции это был известный магазин, принадлежавший капиталистам Мюру и Мерилизу, а сейчас - это крупнейший государственный универмаг Москвы. Обороты этого магазина за полугодие (с 1 октября 1928 г. по 1 апреля 1929 г.) составили 21.799.000 руб. За это же полугодие прошло через магазин около 5 миллионов человек, т. е. примерно около 30.000 человек в день (вернее, выдано было 5 миллионов чеков).

Приобрести здесь можно самые разнообразные вещи (отсюда и название - универмаг): об этом расскажут вам и образцы, выставленные в окнах, и список отделов, вывешенный внутри магазина, и, наконец, собственное впечатление от обхода магазина.

Помимо закупки всего необходимого, покупатель, не выходя из магазина, может сделать еще ряд своих очередных дел: пообедать и закусить (имеется в виду столовая, кафе), отправить письмо или телеграмму (почта и телеграф), купить билет на дачный поезд (касса ж. д.), положить деньги в сберкассу.

Такое соединение под одной крышей разнообразных товаров и ряда учреждений объясняется стремлением сэкономить силы и время покупателя.

В универмаге Мосторга сделано многое для удобства покупателей: подъемная машина, справочный стол, бюро для отправки закупленных в большом количестве предметов и т. д. Наконец, сделано все, чтобы ускорить самую технику продажи: проведено разделение труда среди персонала магазина, - один отпускает, другой завертывает, третий подносит товар, четвертый получает деньги и т. д. Таким образом, штат магазина (1.123 человека на 1 апреля 1929 г.) рационально обслуживает покупателя.

Еще недавно (с января 1929 г.) универмаг занимал лишь помещение бывшего магазина Мюра и Мерилиза, но растущие обороты заставили его расширить свою площадь. Это произошло за счет соседнего здания, занятого до того времени преимущественно частными магазинами... Универмаг Мосторга - самый крупный розничный магазин в центре, да и вообще в Москве".

Словом, не магазин, а просто сказка "тысячи и одной ночи".


* * *

О неофициальной жизни ЦУМа, пресса и советская литература, разумеется, умалчивала. А, между тем, тот магазин был притягательным магнитом для так называемых жуликов-городушников - воров, которые из благородства специализировались исключительно на кражах в разных учреждениях, свято соблюдая неприкосновенность частной собственности.

Городушники перед закрытием магазина прятались в укромном уголке, а когда все покинут ЦУМ и запрут двери, выбирались, собственно, на промысел. Первым делом шли, конечно, в секцию продуктов - порадовать себя деликатесами. Ели прямо на прилавке, запивая черную икру и крабы марочными винами. И только потом направлялись в ювелирную секцию.

А после следовало подождать открытия магазина и незаметно улизнуть.

Среди этих городушников нередко попадались маленькие дети. Пара подружек-школьниц первым делом отправлялась за конфетами, пирожными и лимонадом, затем обливалась духами, переодевалась в красивые платья - словом, реализовывала все свои мечты. Однажды, например, две девочки выпили легкого вина, легли на мягкие, роскошные кровати и уснули. Там, в мебельном отделе их и обнаружили - спящих с безмятежными лицами праведниц.

В другой же раз две девочки укрылись в некой будке, где их перед закрытием магазина заперли. Они героически держались на протяжении нескольких дней. И только потом принялись колотить в дверь.

Впрочем, не секрет, что материальное неравенство, притом пронзительное, существовало и во времена Советского Союза.


* * *

Полки ломились от товаров, лифты дореволюционной выделки все так же плавно ездили по своим шахтам, но какое-то неописуемое, еле уловимое очарование было утеряно. В первую очередь это, конечно, чувствовали дети. Краевед Яков Белицкий писал: "Я еще застал эти лифты - просторные, отделанные под красное дерево, с зеркалами во всю стену".

И дальше - совсем неожиданное: "Я терпеть не мог ездить в Мосторг, где меня водили по совершенно неинтересным для меня залам, в которых надо было мерить бесчисленное количество зимних шапок с завязками под подбородком или, того хуже, снимать и надевать ботинки, долго зашнуровывать их и то и дело отвечать на тревожный вопрос матери:

- Жмет?

- Ага.

- Не может быть. Это же твой размер!

Приносили следующую пару, и вся эта процедура казалась бесконечной.

Родители знали мою нелюбовь к Мосторгу и подкупали обещанием:

- На лифте поедешь.

И я, выстояв длинную очередь, садился, наконец, в этот сказочный лифт, который медленно, как бы торжественно вез меня на верхние этажи".

Выходит, что единственное, примиряющее будущего краеведа с посещением Мосторга, относилось к дореволюционному наследию. Сам же факт приобретения товара больше не был праздником. Борьба с "мещанством" принесла успех, и совершение покупок сделалось постылой, омерзительной обузой.

Зато мебельный отдел, вроде бы, сохранил свой лоск и шарм - в старом, дореволюционном смысле слова. Но этим только раздражал товарищей, жаждущих перемен. Ильф и Петров писали в одном фельетоне: "Он стоял перед огромной мебельной витриной универмага Мосторга, по замыслу заведующего изображавший, как видно, идеальную домашнюю обстановку благонамеренного советского гражданина...

Здесь царил буфет, коренастый буфет, с вырезанными на филенках декадентскими дамскими ликами, с дрянными замочками и жидкими латунными украшениями. Были на нем, конечно, и иллюминаторы, и ниши, и колонки. А на самом верху, куда человек не смог бы дотянуться, даже став на стул, неизвестно для чего помещалось сухаревское волнистое зеркало. Перпендикулярно буфету стояла кровать, сложное сооружение из толстых металлических труб, весьма затейливо изогнутых, выкрашенных под карельскую березу, и увенчанных никелированным бомбошками...

Кровать была застлана стеганым одеялом. Одеяло было атласное, розовое, цвета бедра испуганной нимфы. Оно сразу превращало кровать, эту суровую постройку из дефицитного металла, в какое-то ложе наслаждений.

Был здесь и диванчик для аристократического полулежания, в чем, несомненно, можно было усмотреть особенную заботу о потребителе. Был и адвокатский диван "радость клопа" со множеством удобных щелей и складок, с трясущейся полочкой, с на которой лежал томик Карла Маркса (дань времени!), и этажерка на курьих ножках, и стол, под который никак нельзя подсунуть ноги".

Оба сатирика были людьми довольно молодыми, энергичными и не способны были оценить очарование мещанского уюта.


* * *

А во второй половине прошлого столетия ЦУМ славился в первую очередь своим мороженым. Самое, казалось бы, элементарное, в аляповатых вафельных стаканчиках, оно отличалось чарующим вкусом и какой-то невиданно нежной, ласковой консистенцией. Мороженое было всего-навсего двух видов - шоколадное и сливочное. Иногда на дно стаканчика клали варенье - оно сразу же начинало протекать, безбожно пачкая одежду едока.

Тем не менее, за тем мороженым выстраивались очереди человек по пятьдесят. Мороженое отпускали продавщицы в возрасте. Они подходили к специальным козлам с большим железным ящиком наперевес. Ящик устанавливался на козлы - и распродавался за пять - семь минут. После чего продавщица уходила добывать новую порцию мороженого. А очередь безропотно стояла - перед пустыми козлами, на удивление иностранцам. Несчастные, они, конечно, не могли постичь всю прелесть этого процесса, можно сказать, ритуала.

Цумовское мороженое даже вошло в русскую литературу. Юрий Визбор пел в песне "Серега Санин":


С моим Серегой мы шагаем по Петровке,

По самой бровке, по самой бровке.

Жуем мороженное мы без остановки-

В тайге мороженного нам не подадут.


И, хотя на улице Петровке было несколько киосков по продаже знаменитого московского мороженого, можно с достоверностью предположить: лирический герой с другом Серегой ели именно мороженое, купленное в ЦУМе. Сливочное или шоколадное.


* * *

Не так давно в Москве возникла новая постройка. А точнее говоря, пристройка - к ЦУМу, со стороны Кузнецкого. Она обошлась без модных ныне башенок и эркеров и, в общем-то, вполне уютная. Чем-то напоминает дорожный саквояж, что, по идее, должно подсознательно притягивать тех покупателей, которые спешат сделать последние приобретения перед отпуском.

Историю той территории, которую сегодня занимает новая пристройка, мы более-менее помним. Сначала здесь располагался сквер (кстати, он был украшен гранитными плитами, привезенными в Москву гитлеровцами для монумента в честь так и не состоявшейся победы над СССР). Затем, в начале девяностых - множество коммерческих ларьков. Затем - торговый центр, довольно маленький, однако же оформленный с претензией на некую помпезность.

Самого же интересного мы, разумеется, не помним, поскольку оно было тут столетие назад. И называлось это интересное пассажем Солдатенкова.

Солдатенков слыл известным скупердяем. Будучи миллионером, он любил поторговаться из-за гривенника, жил в старенькой развалюхе, ездил на каких-то клячах, на питание же отводил двадцать копеек в день. Зато именно он поставил в нашем городе лучший пассаж.

Его пассаж смотрелся европейски. Несколько нарядных трехэтажных домиков, поставленных впритирочку друг к другу. Каждый из них исполнен в своем цвете, в своем стиле. Разве что высота примерно одинаковая.

Здесь располагались модные в то время магазины. Бюргер (картины и эстампы), Сиу (пирожные и шоколад), Хлебников (украшения), Юргенсон (ясное дело, ноты). Был тут и "Ремесленный базар" где торговали всем, чем только можно было торговать. Имелся тут и свой театр, кстати, достаточно известный.

Москва была заполнена рекламными листовками с упоминанием пассажа. "Вновь открыто отделение детских игрушек в Венском магазине. Пассаж Солодовникова, № 62. Предлагает уважаемой публике в обширном выборе товар русских и заграничных фабрикантов. "Рождественский базар". Картонажи, елочные украшения, бонбоньерки, игрушки, игры, занятия, куклы и т. д".

Инженер Н. Щапов вспоминал: "В модных магазинах пассажа Солодовникова был огромный выбор материалов, рисунков и начатых образцов всяких вышивок, больше крестиком, но также и разными другими стежками".

Пассаж обещал счастье и, скорее всего, не обманывал.

Алексей Ремизов писал: "После смерти отца я всего раз был с матерью… в Солодовниковском пассаже… От вещей и вещиц глаза разбежались, и остались только рамки и рамочки, откуда, должно быть, мое пристрастие - все свои рисунки я непременно обрамляю: сама рука ведет и инкрустирует".

Пассаж, похоже, был этакой детской сказкой.

Да и взрослой тоже. Взрослая сказка, по воспоминаниям историка И. С. Беляева, была такой: "Появляются в Москве те баловни судьбы, которые могут жить без занятий, без труда, и те, которые не могут заниматься ни тем, ни другим. Позевывая, направляются они на бульвар для "моциона" перед завтраком; или же в наполеоновской позе останавливаются группами в Солодовниковском пассаже в последней, самой широкой линии, самоуверенно осматривают проходящих, в особенности дам, и нередко заводят интрижку".

Ради нее, ради интрижки многие и посещали тот пассаж. Поэт В. Ходасевич вспоминал: "Чаще всего мы ходили в Солодовниковский пассаж, в котором я знал наизусть все магазины: Ускова (материи), Рудометкина (приклад, сейчас же у входа, слева), Семенова (также приклад, но ужасно дорого!). Пассаж был местом прогулок, свиданий, ухаживаний. Московские львы в клетчатых серых брюках разгуливали по нему с тросточками или стояли у стен, "заглядывая под шляпки", как тогда выражались. Пианист Лабоди, автор популярных вальсов, и крошечный офицер Тишенинов (впоследствии генерал) считались, кажется, первыми сердцеедами".

Вообще-то познакомиться с девушкой в магазине можно и сегодня. Но войти в историю любителем подобного досуга несколько проблематично - еще раньше, чем мемуаристы, вами заинтересуются секьюрити.

Тогда же в этом не было ну ровным счетом ничего предосудительного.

 
Подробнее об улице Петровке - в историческом путеводителе "Петровка. Прогулки по старой Москве". Просто нажмите на обложку.