Кузница зодчих
Главный корпус Московского архитектурного института (Рождественка, 11) построен в 1890 году по проекту архитектора С. Соловьева.

История такая.

Поначалу, еще в восемнадцатом столетии здесь размещалась усадьба графа И. Л. Воронцова. От Воронцова она перешла к Платону Петровичу Бекетову, известному книгоиздателю и содержателю букинистической лавки. Елизавета Янькова о нем вспоминала: "Бекетов был весьма известный в свое время человек, очень ученый и имевший свою собственную типографию, что тогда было диковинкой".

А биограф Бекетова, П. К. Симони писал о нем: "Переехав в Москву в 1798 г. и отказавшись от шумной светской жизни, он как истинный патриот и москвич, по примеру многих других, увлекся собиранием старинных славяно-русских рукописей, бумаг исторического содержания, рукописей с изображениями (лицевых) и исторического характера по преимуществу, автографов и портретов и всякого рода изображений русских замечательных деятелей… Как страстный любитель особенно портретов, П. П. Бекетов неустанно разыскивал русские портреты, как живописные, так и гравированные, и составил план целого издания русской исторической иконографии. С течением времени ему удалось собрать даже целую картинную галерею портретов русских исторических деятелей, а также громадную по численности и замечательную по чистоте отпечатков гравюр, рисунков и т. д., среди которых, конечно, более всего иностранных. На изучении последних Бекетов и воспитал свой художественный вкус".

В 1809 году его главное здание приобрело государство и обустроило в нем Медико-хирургическую академию. Спустя же три года, во время нашествия Наполеона, здесь расквартировался служащий наполеоновского интендантства а так же писатель Стендаль. Москва ему понравилась. Писал сестре на родину: "Особенную грусть навел на меня... во время возвращения нашего в Москву вид этого прелестного города, одного из прекраснейших храмов неги, превращенного в черные и смрадные развалины, посреди которых бродило несколько несчастных собак и несколько женщин, искавших остатков какой-нибудь пищи. Этот город был незнаком Европе; в нем было от шестисот до восьмисот дворцов, подобных которым не было ни одного в Париже… Самое полное удобство соединялось здесь с блистательным изяществом".

А об Английском клубе отзывался так: "В Париже нет ни одного клуба, который бы мог с ним сравниться".


* * *

В 1844 году здесь обосновалась университетская учебная лечебница, так называемые клиники. Среди прочих в них практиковали знаменитости - доктора Г. А. Захарьин, Ф. И. Иноземцев. Один из современников писал о той лечебнице: "Эти превосходные клиники могут быть поставлены в число первоклассных европейских учреждений подобного рода".

Здесь преподавал и проживал известный врач, хирург Н. Склифосовский. Об этом в 1884 году упомянули газеты. Но к медицине сообщение не относилось - было опубликовано в разделе происшествий: "Ночью на 21 декабря у проживающего в здании университетских клиник профессора, действительного статского советника Николая Васильевича Склифосовского похищено из буфета чайное и столовое серебро на 80 руб. Кража эта была крайне дерзкая. Воры первоначально намеревались пробраться в квартиру профессора со двора, через черный ход, но, найдя двери запертыми изнутри, пустили в ход коловорот, сделали им отверстие пониже крючка и отперли дверь при помощи… проволоки; точно также поступили они и со второй дверью, но не так удачно… они пробуравили отверстие выше задвижки, почему и не могли отодвинуть ее. Тогда один из воров проник в квартиру через оконную фортку, которая оказалась отворенною; затем вор отыскал лежавший в известном месте ключ от буфета, выбрал серебро и был таков. В краже этой г. профессор подозревает одного из сторожей, о котором он на днях получил предостерегающее анонимное письмо".

И, кстати, здесь в 1877 году скончался замечательный писатель А. Левитов.


* * *

Год 1890-й - снова перемена. В специально отстроенном здании размещается Строгановское художественно-промышленное училище.

Это училище не почиталось престижным. Маяковский писал в автобиографии: "Я должен пройти серьезную школу. А я вышиблен даже из гимназии, даже из Строгановского". Это "даже", разумеется, симптоматично.

Тем не менее, "Строгановка" оказалась богата, что называется, на интересные судьбы. Вот, например, история выпускника Строгановского училища, описанная И. Пыляевым: "Нижегородский крестьянин Иван Иванович Орлов прославился изобретением машины, печатающей сразу несколькими красками. Орлов был человек почти без всякого образования, но с удивительной русской сметкой. Она-то и вывела его из толпы рабочих.

История Орлова такова.

В конце семидесятых годов из Строгановского училища в Москве он поступил на одну из московских ситценабивных фабрик рисовальщиком. Вытканный им платок особым узором обратил на себя внимание покойного императора Александра III на выставке в Москве, и Орлов был помещен в Экспедицию заготовления государственных бумаг мастером.

Простой крестьянин, ничего кроме своих рисунков не знавший, с присущей русскому человеку сметкой, обратил внимание на состав бумаги, на которой печатаются денежные знаки, и результатом его наблюдений получилась фабрикация ее с особыми шелковыми нитями, дававшими возможность бороться с подделкою.

Но на этом изобретении энергия Орлова не иссякла: он стал присматриваться к печатным машинам и новое изобретение было плодом этих наблюдений. Считавшееся до сих пор невозможным осуществилось: Орлов изобрел печатную машину, печатающую сразу несколькими красками. Всякий мало-мальски знакомый с печатным делом поймет, какой переворот должно произвести это изобретение в типографской работе.

Изобретатель с громадными трудами мог найти себе заводчика, который согласился бы построить эту машину на льготных условиях. По испытании ее все убедились, что машина одновременно печатает 14-ю красками.

Изобретенная им машина, хотя была испробована в Экспедиции на изготовлении сторублевых и двадцатипятирублевых билетов, но все таки ею не приобретена. Тогда Орлов обратился к англичанам и те тотчас купили машину, заплатив на русские деньги ровно один миллион рублей.

Кроме того, они пригласили Орлова и его товарищей работать в Лондон, предложив им жалованье, о котором эти люди никогда не смели и мечтать.

Недавно этот Орлов навсегда покинул Россию. Он взял нескольких лучших рабочих Экспедиции и уехал с ними на постоянное жительство в Лондон".

По другим же, более серьезным версиям, Иван Орлов ни в какой Лондон не перебирался, а умер в 1928 году в России в нищете. Но легенда Пыляева, безусловно, прекрасна.

Здесь устраивали светские мероприятия. В частности, 26 апреля 1901 года, за месяц до свадьбы Ольга Леонардовна Книппер писала своему жениху Антону Павловичу Чехову: "Третьего дня мать пела на рауте… в Строгановском училище, по желанию великой княгини, которая сама выбирала романсы. После концерта она с Сержем подошли к маме… и первый вопрос великой княгини был: "Ваша дочка в Москве? Когда же его свадьба? А как его здоровье?"… Великая княгиня очень осведомлялась о тебе".

"Серж" - это великий князь Сергей Александрович, генерал-губернатор Москвы. Чехов и его невеста, а впоследствии жена, были знакомы с высочайшими персонами страны. А император Александр Третий любил читать его рассказы вслух своим домашним.

Сестра же писателя, Мария Павловна посещала здесь, в Строгановке, вечерние классы. А потом, на мелиховской даче тратила досуги на этюды.

А в 1914 году здесь, рядом с главным корпусом выстроили новое шестиэтажное здание мастерских. И сразу же началась Первая мировая война. Русские войска несли тяжелые потери. Там, где только можно, спешным образом организовывались военные госпиталя.

Пошел под реформацию и корпус с мастерскими. Здесь обустроили госпиталь на тысячу человек. А один из светлых залов, предназначенный первоначально для копирования натуры, перепрофилировали в церковь Николая Чудотворца.


* * *

В 1930 году здесь размещается Архитектурный институт (МАРХИ). Среди его выпускников было немало замечательных архитекторов, однако, больше всех прославились поэт А. Вознесенский и некий студент по фамилии Ушац.

Еще в 1957 году Вознесенский написал лучшее, пожалуй, стихотворение, посвященное родному институту. Правда, повод был не слишком радостным, он отражен в названии стихотворения - "Пожар в Архитектурном институте". Да и комплиментарными те строфы, в общем-то, не назовешь:


Пожар в Архитектурном!

По залам, чертежам,

амнистией по тюрьмам -

пожар, пожар!


По сонному фасаду

бесстыже, озорно,

гориллой краснозадой

взвивается окно!


А мы уже дипломники,

нам защищать пора.

Трещат в шкафу под пломбами

мои выговора!


Ватман - как подраненный,

красный листопад.

Горят мои подрамники,

города горят.


Бутылью керосиновой

взвилось пять лет и зим...

Кариночка Красильникова,

ой! горим!


Прощай, архитектура!

Пылайте широко,

коровники в амурах,

райклубы в рококо!


О юность, феникс, дурочка,

весь в пламени диплом!

Ты машешь красной юбочкой

и дразнишь язычком.


Прощай, пора окраин!

Жизнь - смена пепелищ.

Мы все перегораем.

Живешь - горишь.


А завтра, в палец чиркнувши,

вонзится злей пчелы

иголочка от циркуля

из горсточки золы...


...Все выгорело начисто.

Милиции полно.

Все - кончено!

Все - начато!

Айда в кино!


Впрочем, Андрей Андреевич учился страстно, в удовольствие. Писал в своих воспоминаниях: "В рисовальном зале Архитектурного института мне досталась голова Давида. Это самая трудная из моделей. Глаз и грифель следовали за ее непостижимыми линиями. Было невероятно трудно перевести на язык графики, перевести в плоскость двухмерного листа, приколотого к подрамнику, трехмерную - а вернее, четырехмерную форму образца!

Линии ускользали, как намыленные. Моя досада и ненависть к гипсу равнялись, наверное, лишь ненависти к нему Браманте или Леонардо. Но чем непостижимей была тайна мастерства, тем сильнее ощущалось ее притяжение, магнетизм силового поля.

С тех пор началось. Я на недели уткнулся в архивные фолианты Вазари, я копировал рисунки, где взгляд и линия мастера, как штопор, ввинчиваются в глубь бурлящих торсов натурщиков. Во сне надо мною дымился вспоротый мощный кишечник Сикстинского потолка.

Сладостная агония над надгробием Медичи подымалась, прихлопнутая, как пружиной крысоловки, волютообразной пружиною фронтона.

Эту "Ночь" я взгромоздил на фронтон моего курсового проекта музыкального павильона. То была странная и наивная пора нашей архитектуры. Флорентийский Ренессанс был нашей Меккой. Классические колонны, кариатиды на зависть коллажам сюрреалистов слагались в причудливые комбинации наших проектов. Мой автозавод был вариацией на тему палаццо Питти. Компрессорный цех имел завершение капеллы Пацци".

Однако, архитектором не стал. Его единственная более-менее значительная работа "по специальности" - монумент "Дружба навеки" на Тишинской площади, стела, украшенная медными накладными буквами русского и грузинского алфавитов.

Он был открыт в 1983 году и посвящен 200-летию подписания Георгиевского трактата между Россией и Восточной Грузией о дружбе и взаимопомощи. В качестве скульптора выступил Зураб Церетели. Андрей Вознесенский в проекте отвечал за архитектурную часть. Да и то не один - в соавторстве с Ю. Коноваловым и А. Половниковым. Однако на литературную деятельность поэта памятник оказал влияние существенное. Вознесенский посвятил ему стихотворение "Зодчие речи":


Народ, зодчий речи,

творит себе памятник.

Без паники!


Куда нас зазвали

волшебные шрифты

на небо с асфальта

ведущего лифта?


Монтажники речи,

поэты как будто,

качают за плечи

великие буквы.


Меня взвейте в небо

строительным краном -

как буквицу,

выпавшую из грамот!


Вы были ли буквицей,

взвитой над улицей,


одетую в каску для безопаски?!


Вершина качается речевая -

людская печальница вечевая.


И ветер рвет с плеч мою голову в каске.

И Вечность разит коррозийною краской.


До Пушкина видно, до Киева даже...

О речь четырнадцатиэтажная!


Веревка и каска

и ноги предтечи.

Великая качка

заоблачной речи!


Стою на вершине,

случайная буква.

Мчит реамашина

безумною клюквой.


Простимся, Тишинка!

Ах, буковки рынка,

стручки -

как пуговицы в ширинке.


Внизу вечереет,

стоит за черешней,

гудит в чебуречных

народ, зодчий речи.


Народ - зодчий речи.

Мы - только гранильщики.

Во Времени вечном

Речь - наша хранительница.


Мы - буквы живые

в отпущенном сроке,

у высшего Пушкина

в сказанном слоге.

Стоит он над нами,

презрев безопасность,

с цилиндром в руках,

что служил ему каской.

Над светскою чернью,

над сплетней усердной,

над окололитературною серью!

Великие ветры пронзают лопатки.

Он даже и летом

не снимет крылатки.

И, чувствуя силу,

что не программируется,

шепчу я: "Спасибо,

Речь, наша хранительница!"


И так далее.

Он же писал в стихотворении "Памятник":


Я прожил, как умел. На слове не ловите!

Но, видно, есть в стихе свобода и металл,

я врезал в небеса земные алфавиты.

Мой памятник летал.


И русский и француз, в Нью-Йорке и на Дальнем

пусть скажут:

"Был поэт, который кроме книг

не в переносном смысле, а в буквальном

нам памятник воздвиг".


И вспоминал в поэме "О" об обстоятельствах сооружения монумента: "Отлитое на родине Гефеса из сплетенных буквиц, осуществленное фантастической энергией Зураба Церетели, меднолистое Дерево языка покачивается над Большой Грузинской.

Буквицы везли через всю страну по одной-две в пятитонных "МАЗах". У них расходились швы на ухабах. Они были закинуты навзничь, как азбука для слепых. Великое небо, подобно слепцу ощупывало их дождями, зноем, утренними лучами и сумерками. Одна машина испарилась. Последний раз ее видели в Ростове. Не там искали! Она, наверно, нашла свои иные речевые пути, пристала к стае. Ее надо теперь искать на перепутьях "Задонщины" и "Слова о полку Игореве"!

Буквицы монтировали краном, подвешивая их на двух тросах. Зураб в неизменном синем автозаправочном комбинезоне на двух лямках походил сам на небесную буквицу, поднятую за плечи. Он летал над площадкой. Для жизнеописания фантастической судьбы Зураба нужна была кисть Бальзака".

Впрочем, москвичи сразу же отнеслись к этому памятнику негативно - дали ему две обидные клички: "кочерыжка" и "вертикальный шашлык". Последняя - явно с учетом тематики памятника. А журнал "Архитектура и строительство Москвы" писал: "Доминантой площади, ее средоточием и всесокрушающим знаком стал огромный ВЕРТИКАЛЬНЫЙ ШАШЛЫК, который по недоразумению наречен "монументом", воздвигнутым в честь 200-летия Георгиевского трактата, провозгласившего добровольное присоединение Грузии к России. Великое и прекрасное событие в истории двух народов отмечено с помощью огромной монументальной мнимости, возникшей в застойной атмосфере первой половины восьмидесятых.

Увы, монумент сей настолько велик и агрессивен, что не замечать его и как-то продолжать мирно сосуществовать с ним практически невозможно. Тут не обойтись искренним сочувствием местным жителям, окна квартир которых обращены к площади. В то же время ждать от авторов сооружения публичного покаяния тоже не приходится. Главный художник монумента Зураб Церетели явно убежден, что сделал нечто выдающееся, конгениальное великому событию двухсотлетней давности. Судя по всему, он готов и в дальнейшем "украшать" Москву подобными монументальными творениями, хотя здесь, на мой взгляд, более уместен другой глагол - УСТРАШАТЬ. Антихудожественность и претенциозность памятника настолько вопиющи, что невольно задаешься вопросом: как же подобное стало возможным? Или по-другому: какой пробивной силой и влиянием нужно обладать, чтобы столь откровенно испытывать терпение современников?"

Эти слова оказались провидческими.

Михаил же Лазаревич Ушац - так и вовсе человек-легенда. И одновременно символ Архитектурного института вообще.

По преданию, во второй половине сороковых годов студент Ушац пробрался в класс рисования, выбрал один из лучших мольбертов и надписал на нем свою фамилию - чтобы потом, когда занятия начнутся, сразу же его схватить. А наутро слово "Ушац", будто в сказке про Али-бабу красовалось на всех абсолютно мольбертах - кто-то из студентов прознал про хитрость Ушаца и таким образом сделал идентификацию отдельного экземпляра невозможной в принципе.

По другой же версии, Михаил Ушац был брезглив, и нацарапал свою фамилию в столовой на ложке, вилке и ноже. Продолжение было таким же, как и в случае с мольбертами.

Есть и третья версия. В соответствии с ней Миша Ушац подписывал все, к чему ни прикоснется - и не из соображений удобства рисования или брезгливости, а просто от веселого нрава и избытка позитивных чувств.

Так или иначе, слово "Ушац" обрело "ер" на конце, и уже в виде "Ушацъ" сделалось визитной карточкой студентов и выпускников МАРХИ. Его встречали на Пизанской башне и на Эйфелевой, на Эвересте и других не менее значительных горах. Сам же Ушац прославился как театральный художник, постоянно декларирующий в своей деятельности полезный принцип: "минимум средств - максимум эффекта". Для человека, с такой легкостью прославившегося на всю планету, этот принцип более чем очевиден.

 
Подробнее об улице Рождественке и окрестностях - в историческом путеводителе "Рождественка. Прогулки по старой Москве". Просто нажмите на обложку.