Монастырь не навсегда
Комплекс Марфо-Мариинской обители (Большая Ордынка, 34) построен в начале XX века по проекту архитекторов В. Щусева и других.
21 апреля 1910 года вскоре после гибели московского генерал-губернатора Великого князя Сергея Александровича на Большой Ордынке открылась Марфо-Мариинская обитель.
Связь между этими событиями не случайна. Основательница обители - Великая княгиня Елизавета Федоровна Романовна, сестра царицы Александры Федоровны и супруга Великого князя Сергея Александровича. Когда в 1905 году ее мужа разорвало бомбой фанатика Каляева, она поставила на месте трагедии памятник, добилась у царя помилования террористу (но бомбометатель отказался), и после этого, продав часть своего имущества купила кусочек замоскворецкой земли и открыла там приют. Архитектор Щусев построил на этом участке весьма симпатичную Покровскую крепость, а художники Нестеров и Корин расписали ее.
Щусев в то время был молод и амбициозен. Это был его самый престижный дореволюционный заказ. Он поступил с подачи живописца М. В. Нестерова, щусевского приятеля.
Нестеров был вхож в царское семейство и, когда великая княгиня Елизавета Федоровна задумала возводить в Замоскворечье Марфо-Мариинскую обитель, Нестеров, не задумываясь, отрекомендовал ей Алексея Викторовича.
В процессе работы над храмом Щусев оказался перед необходимостью идти на компромисс. Он разошелся во мнениях с Нестеровым. Щусев настаивал на том, чтобы украсить церковь Марфо-Мариинской обители росписями в традиционном русском духе, Нестеров же выбрал другой вариант - итальянский классический стиль. Правда, в результате Щусев решил Нестерову не перечить - ведь ставилась под угрозу одна из его самых престижных построек. Храм в результате был расписан так, как захотел Михаил Нестеров, но главное - он был построен, и является по сей день украшением столицы.
Игорь Грабарь об этом говорил: "Работая над Марфо-Мариинской обителью, Щусев вдохновлялся прекрасной гладью стен новгородских и псковских памятников, лишенных всякого убора и воздействующих на чувство зрителя только гармонией объемов и их взаимосвязью... Навеянная воспоминаниями о Пскове, эта постройка производит впечатление вдохновенного сонета, сложенного поэтом-зодчим его любимому Пскову. Она также не простое повторение или подражание, а чисто щусевское создание, выполненное с изумительным чувством такта и тончайшим вкусом".
Михаил Нестеров писал об этой церкви: "Храм Покрова - лучший из современных сооружений Москвы, могущий при иных условиях иметь помимо прямого назначения для прихода назначение художественно-воспитательное для всей Москвы".
Он и вправду ставил перед собой цели в некотором роде просветительские. Писал о композиции "Путь ко Христу": "Мне хотелось досказать то, что не сумел я передать в своей "Св. Руси". Та же толпа верующих, более простолюдинов, мужчин и женщин, детей, идет, ищет пути к спасению... Фоном для толпы, ищущей правды, должен быть характерный русский пейзаж, лучше весенний, когда в таком множестве народ по дорогам и весям шел, тянулся к монастырям, где искал себе помощи, разгадки своим сомнениям и где сотни лет находил их, или казалось ему, что он находил".
А Щусеву знакомство с царским домом, разумеется, пошло на помощь - посодействовало получению еще одного колоссального заказа. В 1911 году Алексей Викторович был утвержден в должности главного архитектора московского Казанского вокзала - формально говоря, гораздо более масштабного сооружения, чем маленькая замоскворецкая обитель. Затем - мавзолей Ленина, гостиница "Москва" и множество других громадных и престижных строек. Щусев и сам не заметил, как сделался главным архитектором Москвы. Нет, не по должности - по сути. И получилось так, что именно благодаря этому маленькому храму определился во многом и облик Москвы.

* * *
Это был очень странный монастырь. Несколько даже гротескный. Не удивительно, что героиня бунинского "Чистого понедельника" поступила сюда как-то нервически и невсерьез: скорее не "куда", а "откуда" - вроде как от бессмысленности обывательской московской жизни.
Главный же герой этого трогательного рассказа, тот от лица которого, собственно, и идет повествование, тоже не поленился, побывал в обители: "На Ордынке я остановил извозчика у ворот Марфо-Мариинской обители: там во дворе чернели кареты, видны были раскрытые двери небольшой освещенной церкви, из дверей горестно и умиленно неслось пение девичьего хора. Мне почему-то захотелось непременно войти туда. Дворник у ворот загородил мне дорогу, прося мягко, умоляюще:
- Нельзя, господин, нельзя!
- Как нельзя? В церковь нельзя?
- Можно, господин, конечно, можно, только прошу вас за ради бога, не ходите, там сичас великая княгиня Ельзавет Федровна и великий князь Митрий Палыч...
Я сунул ему рубль - он сокрушенно вздохнул и пропустил. Но только я вошел во двор, как из церкви показались несомые на руках иконы, хоругви, за ними, вся в белом, длинном, тонколикая, в белом обрусе с нашитым на него золотым крестом на лбу, высокая, медленно, истово идущая с опущенными глазами, с большой свечой в руке, великая княгиня; а за нею тянулась такая же белая вереница поющих, с огоньками свечек у лиц, инокинь или сестер, - уж не знаю, кто были они и куда шли. Я почему-то очень внимательно смотрел на них. И вот одна из идущих посередине вдруг подняла голову, крытую белым платом, загородив свечку рукой, устремила взгляд темных глаз в темноту, будто как раз на меня... Что она могла видеть в темноте, как могла она почувствовать мое присутствие? Я повернулся и тихо вышел из ворот".
Обитель была романтичной - несмотря на коррумпированного дворника.
Жила обитель полусветскими-полумонастырскими законами. Сестры не принимали постриг и могли поступать на любое время, а затем уходить. Там работала больница, амбулатория, аптека, сиротский приют. Там присматривали за детьми, помогали устроиться на работу, раздавали деньги, продукты, одежду. В первую мировую это был военный госпиталь.
Сестры ездили на дом к больным, не гнушались тюрьмами, притонами. Сама великая княгиня спала по три часа в сутки на жесткой кровати, лишенной матраса, была аскетична в еде. От драгоценностей же вовсе отказалась - одну часть передала казне, вторую раздарила близким, третью же пустила на благотворительность. Другим же людям она прощала многое, если не все.
А потому нельзя сказать, что жизнь обители была исполнена аскезы. Наоборот - великая княгиня вовсю радовалась жизни, и старалась другим людям тоже дать возможность радоваться. Она описывала свой "устав" в посланию к императору - в первый же год существования обители: "Дорогой Ники!.. В двух словах о том, как проходит наш день: утром мы вместе молимся, одна из сестер читает в церкви в полвосьмого; в восемь часы и обедня, кто свободен, идет на службу, остальные же ухаживают за больными, или шьют, или еще что... У нас немного больных, так как мы берем пациентов, чтобы на практике учиться лечить разные случаи, о которых идет речь в лекциях докторов, и для начала взяли только легких, сейчас уже все более и более трудные, но, слава Богу, больница наша просторная, светлая, сестры очень преданы своему делу, и больные прекрасно идут на поправку. В полпервого сестры во главе с госпожой Гордеевой садятся обедать, а я ем у себя одна - это мне по душе, и, кроме того, я нахожу, что, несмотря на общежитие, некоторая дистанция все же должна быть. В посты, по средам и пятницам у нас подается постное, в другое время сестры едят мясо, молоко, яйца и т. д. Я уже несколько лет не ем мяса, как ты знаешь, у меня все тот же вегетарианский режим, но те, кто к этому не привык, должны есть мясо, особенно при тяжелой работе… Спим по восемь часов, если кто не засиживается после положенного; у нас хорошие кровати и чудесные комнатки с яркими обоями и летней мебелью. Мои комнаты большие, просторные, светлые, уютные, тоже какие-то летние, все, кто у меня были, в восторге от них. Мой дом стоит отдельно, потом больница с домовой церковью, дальше дом докторов и лазарет для солдат, и еще дом батюшки = 4 дома.
После обеда некоторые выходят подышать воздухом, потом заняты делом, чай подается в четыре, ужин в полвосьмого, потом вечерние молитвы в моей молельной. Спать в 10".
Похоже, что по атмосфере Марфо-Мариинская обитель более напоминала дачу, а не монастырь.
Английский же писатель Стефан Грэхам так описывал службу в обители: "Высокий и солидный священник, с длинными волосами, сосредоточенный и спокойный, совершает службу - отец Митрофан…
Около двадцати монахинь в черных покрывалах и черных скуфьях на головах поют в хоре. Одна сестра стоит у свечного ящика у дверей и продает свечи. Группа сестер, хорошо одетые посетители, крестьяне, рабочие и нищие собрались в широкой, полной света церкви… Было приятно находиться там; вокруг - хороший воздух; иногда доносится аромат цветов, и ощущение присутствия молодых женщин, всецело устремленных к Богу…
Шестьдесят сестер, все в белом, распростерлись лавиной белого полотна на полу храма. А черный хор пел нежными голосами тихо, скорбно, возвышенно…
В середине службы в церковь вошли монастырские сироты, дети безродные - двадцать четыре маленьких мальчика в зеленых рубашках и столько же девочек в голубых платьицах и серых передниках. Они стоят посередине церкви, они такие маленькие…
Отец Митрофан выходит, чтобы сказать проповедь, и все мы подходим ближе к ограде алтаря, чтобы слышать его. Он возвышается над нами и выглядит как пастырь посреди своего стада. Звучит ласковая проповедь… Он владеет ортодоксальным голосом. Церковные службы в России ведутся особо. Это переходит к молящимся и часто придает личности мужчины или женщины особую тонкость, некоторый византийский оттенок…
Аминь! Крестимся; проповедь окончена. Толпа отходит от алтаря и опять заполняет собою более прохладное пространство храма, и тихое пение одетого в черное хора возобновляется, как заключительная часть литургии. Шестьдесят сестер опять лавиной падают ниц. Молящиеся крестятся перед алтарем и выходят. Берется антидор и служба окончена. Строем выходят из храма сироты. Мы все выходим".
Да, конечно, для заезжего британца казались удивительными некоторые вещи, свойственные русской церкви вообще. Но и отличия именно этой обители он разглядел.
Не удивительно, что прочие руководители обители были подстать своей начальнице. Об одном из них писал в своих воспоминаниях Юрий Алексеевич Бахрушин, сын основателя театрального музея: "В младших классах Закон Божий преподавал древний старик митрофорный протоиерей отец Зверев. Он был одним из наиболее уважаемых священников Москвы, занимал пост настоятеля Марфо-Мариинской обители, где диакониссой была великая княгиня Елизавета Федоровна и состоял исповедником московского двора. Это был человек исключительной доброты. Вечно он о ком-то хлопотал, кого-то защищал, за кого-то представительствовал. Причем делал он все это так, словно не он благодетельствовал, а ему благодетельствовали. Помню его дряхлую, неуверенную походку и старческий, но зоркий взгляд, умевший сразу заметить, если у кого-нибудь из учащихся какие-то нелады и мрачные мысли. Он шествовал после урока по залам училища, неизменно окруженный толпой учеников, провожавших его до дверей учительской и с сожалением с ним там расстававшихся. Переходившие в старшие классы и тем самым выходившие из-под его опеки учащиеся, в случае неприятностей, постоянно шли к нему за советом и помощью, в которых никогда не было отказа. Святой был человек!"
Похоже, что великая княгиня умела подбирать себе команду.

* * *
Особенно же деятельность той обители активировалась с наступлением Первой мировой войны. Помощь солдатам, и в первую очередь раненым, сразу же сделалась модной. Барыши из высшего света не только щипали корпию, но и помогали докторам в госпиталях. Можно, конечно же, иронизировать над этой модой, но ее пользу нельзя отрицать.
Здесь же, в обители, дело, конечно же, было не в моде. Она не переключилась полностью на обслуживание солдат и офицеров. Просто стало значительно больше работы. Пресса того времени писала: "В ряду благотворительных учреждений Москвы выделяется своей многосторонней деятельностью и особенностью своего строя Марфо-Мариинская обитель милосердия. Здесь находят медицинскую помощь женщины, нуждающиеся в операциях или трудном лечении. Больница небольшая ввиду того, что главная цель сестер - нести свою помощь вне стен Обители: в подвалы, чердаки и углы непокрытой и вконец обездоленной нищеты. Амбулатория Обители, при помощи врачей и превосходно оборудованных кабинетов, лечит бесплатно, с даровой раздачей лекарств из своей аптеки, ежегодно по несколько тысяч бедняков, не бросая их и по излечении. В своей столовой она раздает на дом больным обеды даром не менее 300 в день; обучает в своей воскресной школе девушек и женщин, работающих на фабриках, в мастерских и т. п.; устраивает духовно-нравственные собеседования с народом; выдает бесплатно желающим из своей библиотеки книги; в своем приюте воспитывает девочек-сирот. Великая княгиня получает до 12 000 прошений в год, которые главным образом проверяются сестрами.
Великая княгиня Елизавета Федоровна, посвящая свою жизнь обездолившим людям, решила создать для помощи им свое, в духе учения Христа, учреждение милосердия. Приняв в 1910 году посвящение от Московского митр. Владимира, великая княгиня стала настоятельницей обители. Старшие сестры Обители также получили церковное посвящение на свое служение Обители. Устроена она и оборудована на собственные средства ее высочества и немногих благотворителей; жизнь ее близка к иноческой. Свое послушание сестры Обители несут и в ее храмах чтением и пением, и работами в ее лечебных учреждениях в виде медицинской помощи и ухода за больными, и трудом в аптеке, и рукоделием в мастерской, и обучением детей в школе, и посещением больных и бедных за стенами Обители в жилищах нищеты. Великая война 1914 - 1916 гг. наложила на это учреждение новые обязанности. По воле государя императора великая княгиня заведует благотворительной помощью воинам в Москве и Московской губернии, вместе с тем имеет попечение о семьях лиц, призванных на войну. Марфо-Мариинская больница превращена в лазарет 1-го разряда, и сестры Обители посвящают воинам свой труд, а также вне своих стен работают в отделении лазарета, в своем Убежище для слепых воинов и в летучих отрядах, в комнатах выздоравливающих и в учреждениях Комитета ее высочества: как ясли, дешевые квартиры и столовые".

* * *
Принадлежность обители к царскому дому накладывала отпечаток. Матушку-благотворительницу и любили, и побаивались - как-никак она принадлежала к царскому семейству. Начальницу некого детского приюта чуть и вовсе не хватил инфаркт. Она готовилась к визиту Елизаветы Федоровны и инструктировала призреваемых детишек: дескать, когда придет великая княгиня, все кричите "здравствуйте!" и целуйте ручку. Поняли? Поняли.
И вот, Елизавета Федоровна входит в зал, и дети - о, ужас! - кричат: "Здравствуйте и целуйте ручку!"
Происшествие, конечно же, осталось без последствий. Наоборот - великая княгиня улыбнулась и подарила детям уйму кукол и других игрушек. Можно, однако же, себе представить, что пережила начальница.
Однако же существовали и другие стороны этой медали. Еще до революции, в 1915 году Морис Палеолог писал: "Шумные манифестации направились также к Марфо-Мариинскому монастырю, где игуменьей состоит великая княгиня Елизавета Федоровна, сестра императрицы и вдова великого князя Сергея Александровича. Эта прекрасная женщина, изнуряющая себя в делах покаяния и молитвы, была осыпана оскорблениями: простой народ в Москве давно убежден, что она - немецкая шпионка и даже - что она скрывает у себя в монастыре своего брата, великого герцога Гессенского.
Эти известия вызвали ужас в Царском Селе. Императрица горячо обвиняет князя Юсупова, московского генерал-губернатора, который, по своей слабости и непредусмотрительности, подверг императорскую семью подобным оскорблениям."
А после революции - еще страшнее. Сначала репрессии. А затем казнь. И когда в 1918 году Елизавету Федоровну, как члена царской фамилии, сталкивали в заброшенную алапаевскую шахту, она громко молилась и упрашивала, но не мучителей своих, а Бога: "Господи, прости им, не знают, что делают!"

* * *
Еще в 1921 году обитель действовала. Московский обыватель Н. П. Окунев писал: "Был сегодня еще впервые в новой церкви Марфинской обители, учрежденной вел. кн. Елизаветой Федоровной. Был впервые, и пожалел, что не был там десятки раз. "Обитель", а вернее уголок благотворения и милосердия к страждущему и неимущему, устроенный на старинной замоскворецкой улице - Большой Ордынке, в садах и хоромах вымерших или разорившихся купцов-богатеев. Среди нескольких солидно, но не стильно построенных каменных домов, содержащихся, как видится, и сейчас в большом порядке, между обширного двора, похожего на сад, и большого, как парк, сада, не так давно построена небольшая церковь в стиле древних псковских храмов. Туда-то я и пошел, не будучи еще уверен, что там есть службы. Думалось, что она, как в некотором роде "придворная", закрыта или превращена какой-нибудь клуб. Но, - слава в вышних Богу, - там все в таком порядке и такой подобающей Божьему дому обстановке, что невольно благодарно вспомнишь и храмосоздательницу, и тех советских чиновников, которые сохранили в полной неприкосновенности художественную прелесть этого чудного храма и допустили сестер обители к хозяйствованию этой достопримечательности московской. Вероятно они, а также причт храма - те же, которые подобраны были и при самой Елизавете Федоровне. Один священник митрофорный, другой - помоложе, с магистерским крестом, оба такие чинные, "тихоструйные", благоговейные, представительные; дьякон с протодьяконским орарем, молодой еще, но хорошо ведущий свое дело и басящий в такую меру, которая как раз подходит к общему строю придворно-монастырского чина. Хор состоит из 20 тонко подобранных женских голосов. Пели замечательно стройно и задушевно. Пели, вероятно, песнопения таких композиторов, которые черпали свое вдохновение в древних русских напевах. И, в общем, незабываемый ансамбль: архитектура Покровского или Щусева, живопись Васнецова и Нестерова, а к этому алтарные и клиросные действия и звуки во вкусе "тишайших царей" или "благоверных цариц". Ах, как хорошо! Елизавета Федоровна оставила по себе памятник такой светлый, христиански-радостный и кроткий, такой обаятельный по красоте замысла и исполнения, который так и говорит, что эта женщина - подлинная христианка, красивая душой и разумом. Я думаю, что при устроении храма и врачебницы и вообще этой обители "Жен Мироносиц" - она потрудилась больше всех, внеся туда огромные средства, хозяйственность и изысканный вкус. И чем больше пройдет времени, тем более ее заслуга перед религией, страждущими и Москвой будет расти и вырастет в вечную ей добрую память!"
Но впоследствии обитель, разумеется, закрыли. Это произошло в 1926 году. В ней разместился "Московский областной театр пролетарских ребят". В репертуаре - "Коля и Ким", "Правление с севера", "Первое звено", "Беглецы".
После революции тут разместились реставрационные мастерские Игоря Грабаря, районная поликлиника, прочие организации. Но не все было просто в их жизни. В частности, на реставраторов в 1931 году ополчилась газета "За коммунистическое просвещение". Журналист Д. Заславский писал: "Попы у нас могут молиться хотя бы 24 часа в сутки и запускать какие угодно высокие ноты в небо. Но за всякую попытку сунуть свой божественный нос в дела мирские они должны отвечать по строгому закону пролетарской революции... Громадные музейные фонды после разработки могли снабдить образцами искусства не только советские музеи, но и заграничные. Излишки представляли собой ценную валюту для советского хозяйства. Однако "профессора" были хоть и не попы, но по роду занятий близкие к поповству. И вот расследование РКИ, в котором деятельное участие приняли рабочие, раскрыло картину работы ЦГРМ. Что сделали профессора? Они тайно слили снова церковь и искусство. Они превратили мастерские в тайный церковный скит. Профессор Игорь Грабарь добровольно сделался отцом Игорем, архимандритом торгово-промышленного заведения. И профессор Анисимов сам себя рукоположил в отца Александра, келаря новой лавры под советской научной вывеской. Они получали икону как памятник искусства, а за приличную мзду отпускали ее на проект верующим как предмет культа. Если какой-либо действующей церкви требовался ремонт, попики приходили к отцам-протопопам из ЦГРМ и сделка живо налаживалась. В этой церкви оказывались вдруг какие-то замечательно важные для науки и искусства "фрески" или архитектурные памятники и требовалось немедленно отпустить из советских складов требуемое количество строительных материалов. По заказу действующей церкви мастера из ЦГРМ исполняли новые иконы как заправские богомазы. Более того! Они подчищали старые, и попы выдавали это за "чудесное обновление". Они надували, словом, советскую власть всеми средствами и путями. Создав вокруг себя "верное" окружение, они чувствовали себя в ЦГРМ, как за монастырской стеной. Они укрывали от советской власти ценности, придерживая их до "будущего времени", - они верили, что советская власть скоро падет, а пока старались использовать свое положение. Они оказывали приют всяким "бывшим" людям, и советские мастерские стали убежищем для всякого темного люда... Что они сделали, верные сыновья буржуазии? Они снова превратили науку в церковь, искусство - в богомазню!"
Конечно, в то время подобный донос не мог обойтись без последствий. Мастерские закрыли, сотрудников частично репрессировали. Правда, впоследствии работа мастерских была возобновлена.

* * *
Аптека же, основанная при обители, тоже вошла в советскую историю. Уже упоминавшийся Виктор Ардов писал: "А есть у нас на Ордынке небольшая аптека, основанная великой княгиней Елизаветой Федоровной - вдовой убитого Каляевым царского дяди Сергея, посвятившей себя благотворительной деятельности, когда погиб ее благоверный. Так вот что в этой аптеке мне рассказали сотрудницы.
Несколько лет назад часто навещала аптеку немолодая женщина, которая покупала лекарство против туберкулеза для сына. Однажды она поделилась своими заботами с фармацевтами:
- Доктор сказал, что сыну хорошо бы теперь давать мед… А где его возьмешь ранней весною?..
Ответ был неожиданный:
- Вы знаете, у нас на Ордынке один инженер держит три улья на балконе второго этажа старого дома, - заметила "рецептарка" (так называют в аптеках сотрудников, принимающих рецепты и выдающих лекарства, которые требуют специального изготовления). - У него всегда есть мед: до новых сот хватает… Мы вам дадим адрес, вы к нему пойдите…
- Ну что вы! - вздохнула посетительница. - Разве так можно - ни с того ни с сего тревожить человека…
Сотрудники аптеки не сумели уговорить застенчивую женщину, чтобы она попросила меда у ордынского пасечника. Они сделали иначе: когда следующий раз мать больного юноши пришла в аптеку, ей была вручена баночка меда - ульевладелец уделил для этой цели малую толику от своих запасов. Тут уже пришлось навестить инженера и щепетильной старушке. Но перед тем как идти в старый дом, она приобрела в магазине на Маросейке… несколько листов воска. Маленький магазинчик продавал все, что относится к пчеловодству. И неожиданный подарок угодил инженеру.
- Вот удачно как! - заявил он. - Воск бывает в продаже не так уж часто… Спасибо вам за эти листы… Позвольте вручить вам еще баночку меда…
Вот какие неожиданности происходят на старой Ордынке".
Впрочем, за границами этой милой и сентиментальной истории осталась одна очень важная вещь - отношение к балконной пасеке соседей по "старому дому".

* * *
И тем не менее, несмотря на обилие мемуаристки и прочей литературы, посвященной великой княгине Елизавете Федоровны, эта персона - одна из загадок. Молодая, красивая женщина выходит замуж за человека достаточно сурового, при этом гомосексуалиста - и счастлива в браке. И, похоже, что искренне счастлива. Да, поговаривали, что еще в подростковом возрасте она дала обет девственности. И чуть ли не сама настояла на отсутствии половых связей с супругом. Возможно, это так, а, может быть, и нет. В те времена - доинтернетовские и со слабо развитой бюрократической системой - целые биографии выдумывались с чистого листа, не то чтобы обет.
Можно было бы предположить, что Елизавета Федоровна прельстилась роскошеством жизни при российском дворе. Но, во-первых, она все таки была из благородных и не бедных, как-никак принцесса Гессен-Дармштадтская. И расплачиваться за чуть больший внешний лоск простым, как говорится, женским счастьем вряд ли имело смысл.
Тем более, еще до смерти мужа великая княгиня отличалась полным равнодушием к роскоши (хотя вела предписанный ей образ жизни). Но при том выделялась повышенной чуткостью и состраданием, даже в мелочах. Некая Н. Валуева-Арсеньева писала в мемуарах: "Елизавета Федоровна (супруга великого князя) принимала гостей, стоя с великим князем в конце зала. Она была дивно хороша в бледно-розовом платье с диадемой и ожерельем из крупных рубинов. Великий князь знал толк в драгоценных камнях и любил дарить их своей жене. Мы все с восхищением смотрели на Елизавету Федоровну и восторгались ее изумительным цветом лица, белизной кожи и изящным туалетом, рисунок которого она собственноручно набрасывала для портнихи. На этом балу мне пришлось танцевать кадриль визави с великой княгиней. Незадолго перед тем у меня сильно разболелся палец на правой руке, и мне пришлось сделать операцию; я танцевала поэтому с забинтованным пальцем и без перчатки, так как не могла ее натянуть. Великая княгиня обратила внимание на мою руку и стала расспрашивать, что с ней. Она очень приняла это к сердцу и предупреждала всех ближайших кавалеров, чтобы они были осторожны, танцуя со мной".
Но в основном супруги проводили время не в балах, а за беседами, за чтением, за тихими прогулками по парку. Впрочем, у Сергея Александрович времени было не слишком много - должность губернатора Москвы ко многому обязывала.
А после смерти мужа Елизавета Федоровна абсолютно четко доказала, что действительно любила именно его, а вовсе не роскошества двора.
И если за столетие нам не открылась эта тайна, то, пожалуй, не откроется и впредь.
 
Подробнее о Большой Ордынке и ее окрестностях - в историческом путеводителе "Ордынка. Прогулки по старой Москве". Просто нажмите на обложку.