Дважды театральный переулок

Один из многочисленных переулков, отходящих от Тверской – Мамоновский. Некоторое время он носил название переулка Садовских, в честь знаменитой актерской династии. Некогда в домовладении № 1 стоял маленький домик, в котором жили Михаил Прович Садовский и его супруга Ольга Осиповна.

Актриса Малого театра Н. Смирнова вспоминала: "Увы, этот домик уже не существует. Особнячок был типичный московский - одноэтажный на улицу, куда выходили зала и кабинет, и двухэтажный - во двор. Сколько веселья, смеха, сколько разговоров о будущем служении театру и светлых мечтаний слышали стены этих комнат! Там поверяли мы - молодежь - друг другу наши желания и переживания. И теперь еще, когда я прохожу мимо пустыря, где стоял домик, у меня по-молодому бьется сердце и проносится рой воспоминаний, связанных с семьей Садовских".

Она же описывала одну из характернейших сценок: "Визиты более солидных гостей были редки, и они не всегда обходились благополучно. Как-то Садовского посетил личный адъютант царя: к ужасу хозяина, генерал оступился на тесной маленькой лестнице, и слуга Садовского, падая вместе с ним, кричал на весь дом: "Ваше превосходительство, извольте падать на меня!""

Домик снесли давно - в 1920-е годы. Перед сносом, когда дом стоял заброшенный и жалкий, сюда заглянул с большой корзиной Алексей Бахрушин, основатель и директор Театрального музея. Улов был приличный - письма и переводы хозяина, автографы Островского, Писемского, Аполлона Григорьева и других знаменитостей мира искусств. Пришлось возвращаться - за один раз все было не утащить. Собрание театрального музея значительно пополнилось.

К театральному миру принадлежит и дом 10. Первоначально это был Театр миниатюр, которым заправляла некая Мария Александровна Арцыбушева. Александр Вертинский о ней вспоминал: "Марья Александровна была женщина энергичная и волевая, довольно резкая и не лишенная остроумия. Собрав кой-какую труппу, она держала театр, хотя сборы были плохие; актеров приличных не было, костюмов тоже, а о декорациях и думать нечего. В оркестре сидел меланхоличный пианист Попов и аккомпанировал кому угодно, по слуху. Он не выпускал трубки изо рта и ничему не удивлялся. Кроме того, Марья Александровна еще давала уроки балетного искусства. Ученицами ее были молодые, довольно талантливые балерины, не попавшие в Большой театр... Группа эта называлась "Частный балет".

Занимаясь у Марьи Александровны, молодые балерины выступали также и в ее театре - для практики.

Марья Александровна была грозная женщина, за словом в карман не лезла, и я лично боялся ее как огня".

Именно эта дама впервые предложила Вертинскому попробовать себя на театральной сцене, пообещав в качестве гонорара обед из борща и котлет. Вертинский согласился - таково было его безденежье на тот момент. И в результате полностью определилась его дальнейшая судьба.

В этом же театре прошел первый крупный бенефис артиста. Он вспоминал: "Я написал несколько новых песен, заказал себе новый костюм Пьеро - черный вместо белого, и Москва разукрасилась огромными афишами: "Бенефис Вертинского".

Билеты были распроданы за один час, и, хотя в этот день было три сеанса вместо двух, все же публика могла бы напомнить еще пять таких театров. Начался вечер. Москва буквально задарила меня! Все фойе было уставлено цветами и подарками. Большие настольные лампы с фигурами Пьеро, бронзовые письменные приборы, серебряные лавровые венки, духи, кольца-перстни с опалами и сапфирами, вышитые диванные подушки, гравюры, картины, шелковые пижамы, кашне, серебряные портсигары и пр., и пр. Подарки сдавались в контору театра, а цветы ставили в фойе прямо на пол, так что уже публике даже стоять было негде...

После бенефиса, в первом часу ночи, захватив с собой только те цветы, которые были посажены в ящиках: ландыши, гиацинты, розы, сирень в горшках, - я на трех извозчиках поехал домой, в Грузины. Подарки я оставил в театре, а конторе".

Пока он ехал домой, в стране началась революция.

В 1913 году при этом театре решили - после спектаклей, по субботам - открыть кабаре под названием "Розовый фонарь". Начало - ровно в полночь. Деятель культуры Илья Шнейдер вспоминал об открытии: "Для участия в программе были приглашены футуристы во главе с Маяковским и поэт К. Д. Бальмонт.

Молодые футуристы, падкие на экстравагантные и эксцентрические выходки, предложили разрисовывать в антракте лица желающих из публики, о чем сообщалось в афишах...

Успех "Розового фонаря", во всяком случае, предварительный его успех, превзошел все наши ожидания: дорогие по тем временам пятирублевые входные билеты были мгновенно распроданы. К 12 часам ночи начался съезд к театру, у подъезда которого болтался шелковый розовый фонарь. Желающих попасть в кабаре было вдвое больше, чем могло вместить помещение театра миниатюр, из зрительного зала которого были вынесены стулья партера и вместо них установлены столики с лампочками под розовым абажуром на каждом.

Из-за толкотни, установки приставных столиков и запаздывания "гвоздя" программы - футуристов начало задерживалось.

Публика, расположившаяся за столиками, успела уже выпить и закусить. Жара и шум в зале стояли невообразимые. Какие-то молодые саврасы, глотнувшие водки прямо с мороза, уже требовали, чтобы им разрисовали их рожи. Со многих столиков скандировано стучали о тарелки ножами и вилками, требуя начала программы.

Но футуристов все еще не было. Однако из-за усиливающегося шума и стука пришлось дать занавес и начать программу. Она была составлена из некоторых номеров премьеры театра миниатюр и выступлений поэтов. "Миниатюрные" номера никто не слушал, да и артисты не слыхали ни своего голоса, ни реплик от все еще усиливающегося шума, в котором все яснее слышались крики:

- Футуристов! Футуристов!"

Пришлось пойти на полумеру: "Чтобы успокоить зал, решили выпустить на сцену другую знаменитость - поэта Бальмонта. Но он уже успел не раз побывать около буфетной стойки и еле вышел на сцену. Бальмонт и всегда-то читал свои стихи довольно тихим голосом, а на этот раз создалось впечатление, что он беззвучно открывает рот. Это еще более раззадорило подвыпившую публику, которая выла, орала и стучала все громче.

Бальмонт, разозлившись, повернулся и ушел. Зал взревел... Дали занавес, затем выпустили какую-то певицу в нарядном белом туалете. На какое-то время наступила относительная тишина.

Вдруг, когда певица добросовестно выводила свои рулады, на ярко освещенную сцену вступил Маяковский и стал пересекать ее крупными и медленными шагами, выбрасывая вперед коленки и дразня всех своей необычной черно-оранжевой блузой.

Зал взорвался... Маяковский шагал. Его высокая фигура почти уже вдвинулась в кулису, когда из зала кто-то взвизгнул:

- Рыжего!

Зал заулюлюкал и подхватил выкрик. Маяковский остановился, повернулся лицом к столикам с розовыми лампочками и галдевшими гостями, затем спокойно прогромыхал тяжелыми башмаками к рампе. Все утихло".

Но Владимир Владимирович имел, что называется, фигу в кармане. Он начал читать не что-нибудь, а свое "первое социально-обличительное" стихотворение "Нате!":


Через час отсюда в чистый переулок

вытечет по человеку ваш обрюзгший жир,

а я вам открыл столько стихов шкатулок,

я - бесценных слов мот и транжир.


Вот вы, мужчина, у вас в усах капуста

Где-то недокушанных, недоеденных щей;

вот вы, женщина, на вас белила густо,

вы смотрите устрицей из раковин вещей.


Все вы на бабочку поэтиного сердца

взгромоздитесь, грязные, в калошах и без калош.

Толпа озвереет, будет тереться,

ощетинит ножки стоглавая вошь.


А если сегодня мне, грубому гунну,

кривляться перед вами не захочется - и вот

я захохочу и радостно плюну,

плюну в лицо вам

я - бесценных слов транжир и мот.


Зрители заплатили немалые деньги - и получили такую вот отповедь. Можно представить себе, что за этим последовало: "Маяковский закончил. Публика взвыла. Потом в зал плюхнулось, как огромная жаба, только одно-единственное слово, брошенное Маяковским прямо в раскрасневшиеся, пьяные и злые лица, и тут рухнули с потолка все балки...

По крайней мере, так показалось в первый момент, потому что все в зале взвилось, полетело, зазвенело, завизжало...

Маяковский так же спокойно повернулся и теми же широкими и медленными шагами удалился.

Все кончилось. "Розовый фонарь" потух навсегда. Публика бросилась к вешалкам. А там уже шел скандал между еле стоявшим на ногах Бальмонтом, который держал в руке бутылку сельтерской, и молодыми футуристами. Бальмонт взмахнул бутылкой, какой-то парень с разрисованной щекой вырвал ее у него... Появилась полиция".

Это происшествие вошло в историю Москвы как "розовое мордобитие".

Впоследствии - уже в двадцатые годы - здесь возникло кабаре "Не рыдай". В нем выступали Игорь Ильинский, Рина Зеленая, Михаил Жаров, Сергей Есенин, тот же - кстати говоря - Владимир Маяковский.

Соответствующая литература разъясняет, какие именно спектакли ставились здесь в тридцатые: "Вольные фламандцы", "Тиль Уленшпигель", "Ясно вижу", "Сказки Андерсена", "Сам у себя под стражей", "Гимназисты", "Клад". Идеологически отобранная юношеская романтика.

Стоимость билетов - в духе времени - была стандартная. Ровно по рублю за место.

Здесь же, при Государственном центральном театре юного зрителя, действовал и центральный театр кукол. Названия его спектаклей менее героические - "Поросенок в ванне", "Каштанка", "Пузан". Но и спектакли типа "Джим и Долар", конечно же, присутствовали.

Сегодня здесь Театр юного зрителя.