Декорация к памятнику

Дом купца В. Варгина (Театральная площадь, 1/6) построен в 1821 году по проекту архитекторов О. Бове и А. Элькинского. Переделан под нужды театра в 1840 году по проекту архитектора К. Тона.
Совсем, казалось бы, недавно, именно произношение актеров Малого театра считалось каноническим и правильным. Искусствовед С. Дурылин писал в поздравление актера А. Сумбатова-Южина со столетием Малого: "Прежде всего я благодарю за то, что, благодаря Малому театру я знаю, что такое "великий и могучий русский язык"... В сотнях и тысячах театров играют пьесы на русском языке, но только в Малом театре в Москве можно было узнать, что такое великий русский язык... Из уст Садовского, Ленского, Ермоловой и иных из стаи славных - лилась живая и животворящая струя "живого великорусского языка", во всем его блеске, силе и великой правде".
Сейчас подобные понятия - от "животворящего языка" до "канонического произношения" - вообще не существует, однако же театр продолжает сохранять свое доброе имя.
Поначалу это здание принадлежал купцу Варгину. Затем ему было предложено отдать свою недвижимость казне в аренду - под театр. Он мечтал о хорошем драматическом театре, поэтому согласился и на свои деньги сделал необходимые для театра перестройки.
В 1824 году театр закрылся. А в конце двадцатых Варгин попал в опалу, его (он был не только купцом, но и высокопоставленным чиновником) его обвинили в растратах, а театр полностью отошел казне.
Его в конце тридцатых перестроили по проекту Тона, а Бове лишили авторства и даже отобрали ложу, выделенную ему как архитектору театра.
С тех пор о том, кто автор этого архитектурного шедевра, принято умалчивать.

* * *
Театровед В. М. Голицын вспоминал, какую роль играло это учреждение в середине позапрошлого столетия: "Что касается Малого театра, то публику привлекали не столько самые произведения, сколько игра любимых и популярных артистов, что особенно видно было в то время, когда действовала так называемая бенефисная система. Бенефис такого любимого артиста - Шумского, Федотовой, Живокини - был чем-то вроде празднования именин. При первом появлении бенефицианта раздавался гром аплодисментов, подносились подарки, и он раскланивался порой в течение нескольких минут. Тогда никого не шокировало то, что, например, Шумский в образе царя Иоанна Грозного таким образом раскланивался, прервав действие и принимал из рук капельмейстера подношения в виде серебряного кубка или золотого портсигара. Обыкновенно к бенефису первых сюжетов ставилась какая-нибудь новинка, но это не было общим правилом уже по одному тому, что таких новинок не бывало много.
Но появление такой на сцене Малого театра возбуждало живейший интерес в нашей публике, и в этом пальма первенства, безусловно, принадлежала Островскому: первое представление его новой пьесы было целым событием, собиравшим в залу Малого театра весь цвет московской интеллигенции, тем более заинтересованной, что Островский не печатал своих произведений до постановки их на сцене. Единственным исключением было появление, сколько мне помнится, "Горячего сердца" в "Отечественных записках". Такой же интерес вызвала в публике давно обещанная и долгое время подготовлявшаяся к постановке трагедия А. Толстого "Смерть Иоанна Грозного", шедшая в первый раз, если я не ошибаюсь, в бенефис Вильде, игравшего роль Годунова...
Говоря вообще, публика Малого театра, как ни разнообразен был ее состав, всегда отличалась более серьезным характером, чем та, которая наполняла Большой, особенно на балетных спектаклях. Много было людей, считавших своей обязанностью посмотреть любую новую пьесу и заинтересовавшихся ею по газетным отзывам, которые неизменно следовали за первыми представлениями. В числе таких театральных критиков был в шестидесятых еще годах некто Пановский, старичок, с типичной наружностью, но довольно бездарный и мало сведущий в иностранной драматической литературе, отчего в его статьях нередко попадались курьезы, как, например, пьесы одного автора приписывались другому, французские - немецкому драматургу".
Но это - полбеды, Гораздо больше было недостатков у самого Малого театра. Специалисты отмечали и халтурное отношение к деталям оформления спектаклей (в первую очередь несоответствие эпохе действия), и диссонанс, который неизбежно возникал, когда рядышком с корифеем ставили актера начинающего, чуть ли не стажера, и плохое знание актерами своего текста.
Театр выезжал все на тех же "любимцах".

* * *
При всем при том, Малый театр - был особенный, неповторимый, уникальный мир. Влас Дорошевич писал: "Первое представление в Малом театре.
В генерал-губернаторской ложе "правитель добрый и веселый" князь Владимир Андреевич Долгоруков.
- Хозяин столицы.
В фойе, не замечая, что акт уже начался, схватив собеседника за пуговицы, обдавая его фонтаном слюны, не слушая, спорит, тряся гривою не седых, а уж пожелтевших волос, "король Лир" - Сергей Андреевич Юрьев.
Идет из курилки В. А. Гольцев.
- Как? Вы не арестованы?
- Вчера выпустили.
В амфитеатре, на самом крайнем, верхнем месте - Васильев-Флеров.
Сам.
В безукоризненном рединготе, в белоснежных гетрах, с прямым, - геометрически прямым! - пробором серебряных волос.
С большим, морским, биноклем через плечо.
В антракте, когда он стоит, - на своем верхнем месте, на своей вышке, опираясь на барьер, - он кажется капитаном парохода.
Зорко следящим за "курсом".
Московский Сарсэ!
Близорукий Ракшанин, ежесекундно отбрасывая свои длинные, прямые, как проволока, волосы, суетливо отыскивает свое место, непременно попадая на чужое.
Проплывает в бархатном жилете, мягкий во всех движениях, пожилой "барин" Николай Петрович Кичеев.
Полный безразличия, полный снисходительности много на своем веку видевшего человека:
- Хорошо играют, плохо играют, - мир ведь из-за этого не погибнет.
Всем наступая на ноги, всех беспокоя, с беспокойным, издерганным лицом, боком пробирается на свое место Петр Иванович Кичеев.
Честный и неистовый, "как Виссарион".
Он только что выпил в буфете:
- Марья мне сегодня не нравится! Марья играет отвратительно. Это не игра! Марья не актриса!
Как на прошлом первом представлении он кричал на кого-то:
- Как? Что! А? Вы Марью критиковать? На Марью молиться надо! На коленях! Марья не актриса, - Марья благословение божие! А вы критиковать?! Молитесь богу, что вы такой молодой человек, и мне не хочется вас убивать!
И в этом "Марья" слышится "Британия" и времена Мочалова. Близость, родство, братство московской интеллигенции и актера Малого театра.
С шумом и грузно, - словно слон садится, - усаживается на свое место "Дон Сезар де Базан в старости", - Константин Августинович Тарновский, чтоб своим авторитетным:
- Брау!
Прервать тишину замершего зала.
Вся московская критика на местах.
Занавес поднялся, и суд начался...
Суд?
Разве кто смел судить?"

* * *
Тот же Дорошевич делал здесь важнейшие жизненные открытия: "Лет пять-шесть я не был в Москве и Малом театре и, приехав, попал на "Кина".
В бенефис премьера.
И Кин был плох, и плоха Анна Дэмби, и даже суфлеру Соломону, которому всегда аплодируют за то, что он очень хороший человек, никто не аплодировал.
Лениво ползло время.
Скучно было мне, где-то в последних рядах, с афишей в кармане, и надобности не было спросить у капельдинера бинокль.
Сидел и старался думать о чем-нибудь другом.
Вместо традиционного отрывка из "Гамлета", в сцене на сцене, шел отрывок из "Ричарда III".
Вынесли гроб. Вышла вдова.
Какая-нибудь маленькая актриска, как всегда.
Хорошая фигура. Костюм. Лица не видно.
Слово... второе... третье...
- Ишь, маленькая, старается! Всерьез!
Первая фраза, вторая, третья.
Что такое?
Среди Воробьевых гор вырастает Монблан?
И так как я рецензент, то сердце мое моментально преисполнилось злостью.
- Как? Пигмеи! Карлики! Такой талант держать на выходах? Кто это? Как ее фамилия?
Я достал афишу.
Взглянул.
И чуть на весь театр не крикнул:
- Дурак!
Ермолова.
Мог ли я думать, предполагать, что из любезности к товарищу М.Н. Ермолова, сама М.Н. Ермолова, возьмет на себя роль выходной актрисы, явится в сцене на сцене произнести пять-шесть фраз!
Так я однажды взглянул прямо в лицо божеству.
Узнал, что и без всякой легенды Ермолова великая артистка.
Вот какие глупые приключения бывают на свете, и как им бываешь благодарен".

* * *
И, разумеется, Малый театр, как и Большой, был модным светским местом. Правда, публика несколько отличалась - толком и не выскажешь, в какую сторону, но отличалась. Ее подробным образом описывал Петр Боборыкин в своем "Китай-городе": "Плохо освещенная зала Малого театра пестрела публикой. Играли водевиль перед большой пьесой. В амфитеатре сидело больше женщин, чем мужчин. Все посетительницы бенефисов значились тут налицо. Верхняя скамья почти сплошь была занята дамами. Они оглядывали друг друга, надевали перчатки, наводили бинокли на бенуары и ложи бельэтажа. Две модных шляпки заставили всех обернуться, сначала на середину второй скамейки сверху, потом на правый конец верхней. У одной бенефисной щеголихи шляпка в виде большого блюда, обшитого атласом, сидела на затылке, покрытая белыми перьями; у другой - черная шляпка выдвигалась вперед, точно кузов. Из-под него выглядывала голова с огромными цыганскими глазами. Две круглых позолоченных булавки придерживали на волосах этот кузов. Пришли еще три пары, всегда появляющиеся в бенефисах: уже не первой молодости барыня и купчихи и при них молодые люди, ражие, с русыми и черными бородами, в цветных галстуках и кольцах.
Кресла к концу водевиля совсем наполнились. В первом ряду неизменно виднелись те же головы. Между ними всегда очутится какой-нибудь проезжий гусар или фигура помещика, иногда прямо с железной дороги. Он только что успел умыться и переодеться и купил билет у барышников за пятнадцать рублей. В бельэтаже и бенуарах не видно особенно изящных туалетов. Купеческие семьи сидят, дочери вперед, в розовых и голубых платьях, с румяными щеками и приплюснутыми носами. Второй ярус почти сплошь купеческий. В двух ложах даже женские головы, повязанные платками. Купоны набиты разным людом: приезжие небогатые дворянские семьи, жены учителей, мелких адвокатов, офицеров; есть и студенты. Одну ложу совсем расперли человек девять техников. Верхи - бенефисные: чуек и кацавеек очень мало, преобладает учащаяся молодежь.
Убогий оркестр, точно в ярмарочном цирке, заиграл что-то после водевиля. Раек еще не угомонился и продолжал вызывать водевильного комика. В креслах гудели разговоры. В зале сразу стало жарко.
Вдоль поперечного прохода в кресла под амфитеатром уже встали в ряд: дежурный жандармский офицер, частный, два квартальных, два-три не дежурных капельдинера в штатском, старичок из кассы, чиновник конторы и их знакомые, еще несколько неизвестного звания людей, всегда проникающих в этот служебный ряд.
Всем хочется посмотреть, какой будет "прием" первой актрисе. По левому коридору, мимо бенуара, уже понесли две корзинки и венок с буквами из фиалок и гиацинтов. Приехал уже старый генерал в очках. Перед ним вытянулись внизу, у дивана - дежурный солдатик, и у дверей в кресла - плац-адъютант. Капельдинер с этой стороны развертывал билеты и глядел в них в pince-nez, прикладывая его каждый раз к носу. В глубине коридора, на скамейке, около хода за кулисы, старичок в длинном сюртуке с светлыми пуговицами сидит и зевает.
После водевиля сверху затопали по каменным ступеням, началось перекочевывание в буфет через холодные сени мимо кассы, куда все еще приходили покупать билеты, давно распроданные. Сторожа, в валенках и полушубках, совали входящим афиши. Из "кофейной" - так зовут буфет по-московски - в ободранную дверь валит пар. С подъезда доносятся крики жандармов и окрики квартальных. Под лестницей, при повороте в кресла, молодец в сибирке бойко торгует пирожками и крымскими яблоками. В фойе, где со всех лестниц и из всех дверей так и вторгается сквозной ветер, публика уже толчется, ходит, сидит, усиленно пьет зельтерскую воду и морс. Такая же сибирка, как и внизу, едва успевает откупоривать бутылки, наливает и плещет на пол и поднос. Оркестр смолк. Раздался звонок со сцены. Два солдатика у царской ложи уже наполнили все фойе запахом своих смазных сапог".
В чем разница? Вроде бы и там, и там - купчихи, офицерство, щеголи, и прочая московская вкупе с приезжей обывательщина. Видимо, отличие в том, что Малый был гораздо более домашним, более семейным, нежели пафосный Большой.
Николай Телешов вспоминал: "У Малого театра были не только зрители и поклонники, более или менее восторженные, у него были настоящие друзья, испытанные и неизменные. Как на сцене на смену отцам приходили их сыновья, а дочери сменяли своих матерей (например, семьи Рыбаковых, Садовских, Яблочкиных, Музиль), так и в публике от отцов к детям переходили, вместе с рассказами о минувшем, симпатии, уважение и любовь, - и театр был для ряда поколений близким и "своим", точно родным. И близость была старинная, прочная, я бы сказала даже - взаимная: сцена любила свою публику, а публика любила свою сцену ".
Подтверждением тому - воспоминания С. Н. Дурылина: "Мне было 8, нет, 7, когда [мать] побывала в Малом театре на "Василисе Мелентьевой" с Федотовой в главной роли, и она так сумела мне рассказать о пьесе и спектакле, так передать все действо и все эмоциональное (уж не говорю о фактическом) содержание драмы, что, когда я юношей увидал "Василису Мелентьеву" на сцене и не раз потом перечитывал, я не нашел для себя ничего нового. Рассказы мамы о старом Малом театре, о Ермоловой в "Орлеанской деве", о Кикулиной в каких-то "Светских ширмах" (пьеса В. А. Дьяченко) так были ярки, полны и заразительны, что послужили введением в мои собственные посещения этого театра, введением, которое будто я сам написал к своим восторгам-впечатлениям от Ермоловой, Федотовой, Ленского".
И туда, и сюда, и в Большой, и в Малый, выбирались посмотреть и послушать, а заодно на людей посмотреть и себя показать. И там, и тут второе часто брало верх над первым.
Но, в одном случае - плац-парад, в другом же - посиделки на завалинке.
И более московским, разумеется был Малый.
Здесь еще во второй половине девятнадцатого века зрители - если хотели - могли весь спектакль просидеть в шубах. Никто их не принуждал сдавать одежду в гардероб. Вольному - воля.

* * *
Нельзя, однако же, воспринимать этот театр и впрямь как деревенскую околицу с гармоникой и семечками. Здесь и вправду появлялся "высший свет", особенно на показах премьерных. Владимир Гиляровский так писал об этих интеллектуальных праздниках: "Самая требовательная и строгая публика была в Малом театре. На первых представлениях всегда бывали одни и те же строгие, истинные любители искусства. Люди, повидавшие все лучшее за границей, они в состоянии были заплатить огромные деньги барышникам или при помощи связей и знакомств получить билеты из кассы.
И рецензенты тогда были строгие и важные. Они занимали места от второго до четвертого ряда: у каждой газеты свое кресло.
Важно и торжественно входили они в зрительный зал, когда уже вся публика сидела на своих местах. Как сейчас вижу: с биноклем, опершись на барьер, осматривает театр Н. П. Кичеев, стройный, вылощенный сотрудник "Новостей" Нотовича; рядом с ним, всегда неразлучно, А. Д. Курепин, фельетонист "Нового времени".
Вот идет на свое место небольшой, с палочкой, человечек. Это - С. Ф. Флеров, самый серьезный из рецензентов, писавший в "Московских ведомостях" под псевдонимом "С. Васильев"; к его статьям, всегда руководящим, очень прислушивались актеры.
Быстро, почти ощупью, как-то боком пробегал, в сопровождении капельдинера, седовласый С. А. Юрьев и садился рядом с таким же седовласым М. Н. Ремезовым - оба из «Русской мысли». Тут же сидел и А. П. Лукин из "Русских ведомостей", Вл. И. Немирович-Данченко из "Русского курьера" и Н. О. Ракшанин из "Московского листка".
Это были присяжные рецензенты - гроза артистов, всегда одинаковые и неизменные на премьерах всех театров".
А пресловутые московские купцы, герои пьес Островского, главного драматурга Малого театра, наоборот, не вписывались в это элитарное сообщество: "На первых представлениях Малого театра, кроме настоящих театралов, бывало и именитое московское купечество; их семьи блистали бриллиантами в ложах бельэтажа и бенуара. Публика с оглядкой, купечески осторожная: как бы не зааплодировать невпопад. Публика невыгодная для актеров и авторов".
Тем не менее, им тоже были рады. Во-первых, сборы, разумеется. А во-вторых, сидящие в тех ложах господа были, по большей части, пародируемы исполнителями театральных пьес. И это придавало некую пикантность.

* * *
Кстати, не все бенефисы превращались в триумф. Даже если их устраивал актер известный и любимец публики.
Как-то раз, к примеру, Пров Садовский задумал выступить в не свойственном для себя амплуа - король Лир Шекспира. Долго репетировал главную роль. Взаперти - никому не показывался. И, наконец-то, долгожданный бенефис.
"Появился Садовский, - писал один из современников. - Его фигура, хотя и не атлетическая, как фигура Каратыгина, шла к роли. Его встретили громом рукоплесканий. Началось исполнение роли и чтение ее, произношение было замечательно по свой простоте. Но эта умно и просто произносимая речь была холодна. не согрета чувством, в ней недоставало пафоса, драматизма, и все исполнение роли короля Лира было монотонно, сухо, вяло и потому безжизненно. Полная неудача сопровождала первую попытку Садовского в драме".
И приговор был суров - по словам весьма влиятельного Д. В. Григоровича, Садовский был "ниже всякой критики". Да он и сам это прекрасно понимал - больше не рвался исполнять короля Лира.
Но и нельзя сказать, чтобы Садовский успокоился - читал его другому современнику, Стаховичу в трактире: "В низенькой комнате у Печкина прочел мне Садовский короля Лира; не знаю, как играл эту роль Пров Михайлович, я не видал его в Лире, но читал он эту трагедию превосходно... Может быть, Лир - Садовский в минуты страшного горя, бродя, еле прикрытый клочками порфиры, под бурей и грозой или полусумасшедший, в венке из колосьев, и не мог сказать про себя:
"Я король - от головы до ног!"
Но страдания, оскорбления чувствуют одинаково - и король Лир, и Степной Лир (Тургенева), и купец Русаков Островского в комедии "Не в свои сани не садись", а как выражал эти чувства Садовский!
Пров Михайлович говорил мне, что все пошли в театр, когда он играл Лира, чтобы хохотать, но никто не смеялся".
Действительно, для человека с такими именем перенести провал было не просто.

* * *
Здесь давали "Ревизора" Гоголя. Правда, сам сочинитель оказался, мягко скажем, не на высоте. Сергей Тимофеевич Аксаков вспоминал: "Гоголь приехал в бенуар к Чертковой, первый с левой стороны, и сел или почти лег, так чтоб в креслах было не видно. Через два бенуара сидел я с семейством; пьеса шла отлично хорошо; публика принимала ее (может быть, в сотый раз) с восхищением. По окончании 3-го акта вдруг все встали, обратились к бенуару Чертковой и начали вызывать автора. Вероятно, кому-нибудь пришла мысль, что Гоголь может уехать, не дослушав пьесы. Несколько времени он выдерживал вызовы и гром рукоплесканий; потом выбежал из бенуара. Я бросился за ним, чтобы провести его в ложу директора, предполагая, что он хочет показаться публике; но вдруг вижу, что он спешит вон из театра. Я догнал его у наружных дверей и упрашивал войти в директорскую ложу. Гоголь не согласился, сказал, что он никак не может этого сделать, и убежал. Публика была очень недовольна, сочла такой поступок оскорбительным и приписала его безмерному самолюбию и гордости автора. На другой день Гоголь одумался, написал извинительное письмо к Загоскину (директору театра), прося его сделать письмо известным публике, благодарил, извинялся и наклепал на себя небывалые обстоятельства. Погодин прислал это письмо на другой день мне, спрашивая, что делать? Я отсоветовал посылать, с чем и Погодин был согласен. Гоголь не послал письма и на мои вопросы отвечал мне точно то же, на что намекал только в письме, то есть что он перед самым спектаклем получил огорчительное письмо от матери, которое его так расстроило, что принимать в эту минуту изъявление восторга зрителей было для него не только совестно, но даже невозможно. Нам казалось тогда, и теперь еще почти всем кажется такое объяснение неискренним и несправедливым. Мать Гоголя вскоре приехала в Москву, и мы узнали, что ничего особенно огорчительного с нею в это время не случилось. Отговорка Гоголя признана была нами за чистую выдумку; но теперь я отступаюсь от этой мысли, признаю вполне возможным, что обыкновенное письмо о затруднении в уплате процентов по имению, заложенному в Приказе общественного призрения, могло так расстроить Гоголя, что всякое торжество, приятное самолюбию человеческому, могло показаться ему грешным и противным. Объяснение же с публикой о таких щекотливых семейных обстоятельствах, которое мы сейчас готовы назвать трусостью и подлостью, или, из милости, крайним неприличием, обличают только чистую, прямую, простую душу Гоголя, полную любви к людям и уверенную в их сочувствии".
Но, несмотря на разъяснения Аксакова, осадочек, что называется, остался.

* * *
И, разумеется, именно здесь произошла известная курьезная история, связанная с гениальной Ермоловой. В одном из спектаклей вместе с примой должен был играть один безвестный, начинающий актер. Роль его была эпизодическая - следовало выбежать на сцену, подойти к Ермоловой и крикнуть: "Ваш муж застрелился!" После чего Ермолова должна была это известие повторить и упасть в обморок.
Начинающий актер переволновался до смерти. Это, ясное дело, отразилось на его игре. Он выскочил, и, цепенея, произнес:
- Вах мух - пах!
Ермолова была актриса старой школы. Ее воспитывали в правильных театральных традициях. Если кто-то допустил оплошность - следовало сделать вид, что так и надо, подыграть коллеге. А особенно - неопытному.
И Ермолова, неожиданно для себя вскрикнула:
- Мах мух пах? Ах!
После чего строго по сценарию свалилась в обморок.
По другой версии, это был не начинающий актер, а сам Сумбатов-Южин, разыгравший таким образом великую актрису.
А может быть, этой истории и вовсе не было. Что не мешает ей считаться самой знаменитой из историй Малого театра.

* * *
Впрочем, актеры Малого театра отличались потрясающей находчивостью. Однажды, например, справляли девяностолетие Александры Яблочкиной. Один из приглашенных очень уж увлекся комплиментами по поводу того, как выглядит старуха.
- Вы очаровательна! - не мог остановиться он. - Вы прелестна! Вы чаруете!
- Вы мне льстите, милый, - наконец не выдержала Яблочкина. - Ну разве может быть прелестной женщина, которой исполнилось...
И, после паузы:
- Семьдесят лет!

* * *
Юрий Олеша писал: "В Малом театре комфортабельно, чисто, гордо, роскошно. Женщина, отнимающая у выхода ваш пропуск, встает перед вами. Как видно, это накрепко приказано ей: когда проверяешь пропуск, вставай. В самом деле, приходят писатели, артисты из других театров, приходят высокопоставленные военные и штатские...
Здесь все хорошо устроены, получают крупные оклады. Очень вежливы поэтому друг с другом. В самом деле, всем хорошо, почему бы не поддержать этот статус-кво?
Может быть, попробовать устроится в Малый театр актером? Игра курьеров. А что же, помогли бы устроиться. Получал бы спокойно жалованье. Надевал бы парик, от которого пахнет клеем".
Новая власть не изменила дух театра. Он все такой же - основательный, солидный и домашний.

* * *
Однако же, для большинства московских обывателей, не говоря уж о господ приезжих, Малый театр является скорее декорацией к памятнику Островскому. Не каждый в наше время - увлеченный театрал. А памятник видел практически каждый, кто гулял в центре Москвы.
Памятник драматургу Островскому был заложен 13 апреля 1923 года. Приурочили эту торжественную церемонию к столетию со дня рождения Александра Николаевича. На торжестве закладки выступил с речью сам нарком просвещения А. В. Луначарский. Он сказал: "Советская власть, возникшая из глубоких недр революции, равной которой не было еще в истории человечества, сочувственно откликнулась на идею о постановке памятника, так как гигантский сдвиг, который произвела революция в оценке художественных и литературных имен, не мог не повлиять и на оценку Островского, но по степени уважения к огромному его таланту изменения, конечно, не произошло. Островский, и по нашему мнению, является главнейшим выразителем всей русской драматургии и по-прежнему великим учителем того, каким должен быть театр. Пути, к которым звал Островский, считаем рациональными и мы.
Произведения Островского должны вызвать у пролетариата и крестьян много дум и восторга. Поскольку будет строится новый театр, он должен исходить из Островского. Настоящий памятник должен служить тому, чтобы заветы Островского не забывались и из них бил родник новой театральной жизни".
В процессе подготовки прошло два конкурса - в 1923 и 1924 годах. В обоих победил скульптор Н. А. Андреев, что определило выбор автора бескомпромиссно.
Журнал "Искусство и промышленность" писал по поводу первого конкурса: "Конкурс проектов памятника Островскому, бывший смотром для наших скульпторов, не дал ничего утешительного. Нас не удовлетворяет ни одна из премий. И менее даже первая. Потому что от Н. А. Андреева ожидалось большего. Он превратил Островского в какого-то купца-лабазника, словом, в одного из типов комедий Островского. И лицо, и выражение глаз, с купеческой хитрецой.
Если бы Островский даже походил на этого Тита Титыча, следовало бы его сделать непохожим, - потому что скульптор не должен быть фотографом, - твори легенду!"
Во время второго конкурса Андрееву был высказан протест по поводу недопустимости в композиции пролетарского памятника халата и купеческого кресла. Автор возразил: "Сажать человека на черствый табурет ради того, чтобы выявить тыльные части Островского для обозрения, считаю излишним. Другим я не вижу Островского в Москве, Замоскворечье, на фоне "своего" театра, где он "у себя", любимый писатель и человек".
В общем же, памятник напоминает известный портрет А. Островского работы В. Перова.
Художник М. К. Аникушин вспоминал об открытии памятника: "Я тогда учился еще в школе. Наша учительница весь наш класс привела на открытие памятника А. Н. Островскому. Был яркий, солнечный день. Мы впервые присутствовали на таком торжестве. Когда мы пришли, памятник был уже открыт. Кругом было много народу. У памятника стояли венки. Мы подошли поближе. Нас поразила великолепная работа, выполненная большим мастером. Все, что я увидел в этот день, радостные лица участников, торжественная обстановка, речи на митинге, соприкосновение с большим искусством, навсегда осталось в моей памяти".
К воспоминаниям присоединялся и писатель В. Е. Ардов: "В майское утро 29-го года на обширной эстраде, сооруженной поближе к "Метрополю", чтобы собравшиеся в огромном количестве москвичи могли увидеть, как спадает с памятника прикрывающее его полотнище и впервые откроется взорам спокойная и значительная фигура друга Малого театра, на трибуне этой сперва появились сотрудники печати. Мы разговаривали между собою и шутили. И не заметили, как к нам подошел М. И. Калинин в скромной кепке и легком костюме. Всесоюзный староста вошел в наш кружок молча, словно собрат по перу, внимательно стал слушать бойкую беседу журналистов, смеялся нашим остротам...
Затем появились А. В. Луначарский, Г. И. Петровский, П. Н. Сакулин и А. И. Свидерский - он возглавлял в те дни Главискусство Наркомпроса. И церемония пошла своим путем... Заиграла музыка: волнующие звуки Интернационала, который в те дни был государственным гимном Советского Союза, заставили огромную массу людей успокоиться. Все повернули головы к бесформенному под полотнищем памятнику. Холст медленно пополз вниз, и доброе, умное, значительное лицо Александра Николаевича обнажилось для народа, чтобы никогда более не исчезать с этой площади, с этого бронзового кресла, не отходить от столь знакомой ему когда-то стены "Дома Щепкина", "Дома Островского"..."
В. Гиляровский писал Н. Андрееву после открытия памятника: "Островский великолепен. Я подошел к нему, когда торжества открытия кончились и около него толпилась самая разнообразная публика: были и артисты, и старые москвичи, масса учащейся молодежи и несколько делегатов съезда с разных мест нашей шестой части света.
Всех поразило: как живой глядит и все радостно смотрят на Островского и дивятся на него, таких теперь нет!
И Островский радостно смотрит на окружающих его".
А вскоре статуя вошла в литературу. И. Ильф и Е. Петров отметили ее в своем главном романе: "На Театральной площади великий комбинатор попал под лошадь. Совершенно неожиданно на него налетело робкое животное белого цвета и толкнуло его костистой грудью. Бендер упал, обливаясь потом. Было очень жарко. Белая лошадь громко просила извинения. Остап живо поднялся. Его могучее тело не получило никакого повреждения. Тем больше было причин и возможностей для скандала.
Гостеприимного и любезного хозяина Москвы нельзя было узнать. Он вразвалку подошел к смущенному старику извозчику и треснул его кулаком по ватной спине. Старичок терпеливо вынес наказание. Прибежал милиционер.
- Требую протокола! - с пафосом закричал Остап.
В его голосе послышались металлические нотки человека, оскорбленного в самых святых своих чувствах. И, стоя у стены Малого театра, на том самом месте, где впоследствии был сооружен памятник Островскому, Остап подписал протокол и дал небольшое интервью набежавшему Персицкому. Персицкий не брезговал черной работой. Он аккуратно записал в блокнот фамилию и имя потерпевшего и помчался дальше".
Искусствовед А. Бакушинский уверял: "Памятник А. Н. Островскому был опытом строго реалистического решения - в том стиле, которого требовал не только образ писателя, но и внутренний путь самого скульптора".
А Лев Никулин писал в очерке "В мире художников": "Памятник драматургу Островскому у Малого театра поставлен как-то буднично, точно его подвинули к стене на время уборки".
Юрий Нагибин писал в книге "Всполошный звон" (1990-е годы): "Андреевский проект памятника Островскому победил в открытом конкурсе, в котором участвовали лучшие ваятели Москвы. Но, положа руку на сердце, разве был он действительно лучшим? Куда глубже и выше по искусству были три гипсовые фигуры, представленные гениальной Анной Голубкиной. Нет никакого сомнения, что на оценку жюри повлиял престиж Андреева, его официальная признанность, какой вовсе не обладала мятежная и всем неугодная Голубкина. (Здесь Нагибин, вероятно, заблуждался, соискатели представили свои работы под девизами - АМ.) В гневе Анна Семеновна тут же на выставке разбила молотком две свои скульптуры, третью удалось отстоять ее друзьям, и она красноречиво говорит о том, какому Островскому пристало находиться у дверей его дома. Но и андреевский памятник вовсе не плох".
Что ж, было бы странно, если бы памятник нравился всем.
Кстати, к концу двадцатого столетия мужской халат практически совсем исчез из обихода, и андреевский Островский стал восприниматься москвичами как человек в пальто.

* * *
Напротив же, там, где сегодня расположен Российский академический молодежный театр, в 1870-е располагался Артистический кружок. Который прославился (благодаря Гиляровскому) в первую очередь тем человеком, которого в этот кружок даже пускать было запрещено. Это была женщина Фамилия ее изяществом не отличалась - Шкаморда.
Именно этой Шкаморде довелось совершить своего рода переворот в устройстве театральной жизни. Владимир Алексеевич писал: "Родоначальницу халтурщиков я имел удовольствие знать лично. Это была особа неопределенных лет, без имени и отчества, бесшумно и таинственно появлявшаяся в сумерки на подъезде Артистического кружка (в Кружок ее не пускали), и тут, на лестнице, выуживала она тех, кто ей был нужен.
В своем рукавистом салопе и ушастом капоре она напоминала летучую мышь. Маленькая, юркая и беззубая.
Ее звали - Шкаморда.
Откуда такая фамилия? Она уверяла, что ее предок был Богдан Хмельницкий.
Как бы то ни было, а вместо нынешнего актерского термина "халтурить" в 1875 году в Москве существовал "шкамордить".
В том же году я служил помощником режиссера в Артистическом кружке. Антрепренерствовал тогда там артист Малого театра Н. Е. Вильде.
Кружок занимал все огромное помещение, ныне занятое Центральным театром для детей, а перед этим там был знаменитый трактир Барсова с его Белым залом, выходившим окнами в Охотный и на Театральную площадь.
Этот зал во время великого поста занимали богатые актеры вплоть до закрытия трактира. Здесь часто бывал А. Н. Островский с П. М. Садовским и Н. X. Рыбаковым.
В те времена великим постом было запрещено играть актерам, а Вильде выхлопотал себе разрешение "читать в костюмах сцены из пьес". Поэтому, конечно с разрешения всемогущего генерал-губернатора В. А. Долгорукова, "покровителя искусств", в Кружке полностью ставились пьесы, и постом сборы были полные. Играли все провинциальные знаменитости, съезжавшиеся в Москву для заключения контрактов.
Все остальные театры и в столицах и в провинции в это время молчали. Только предприимчивая Шкаморда ухитрялась по уездным городам и подмосковным фабрикам делать то же, что и Вильде: ставить сцены из пьес в костюмах. Она нанимала и возила актеров.
Крупнейшие артисты того времени ездили с ней в Серпухов, в Богородск, на фабрику Морозова, в Орехово-Зуево, в Коломну: и она хорошо зарабатывала и давала хорошо зарабатывать актерам.
Нуждающимся отдавала последний рубль, помогала больным артистам и порою сама голодала. Мне приходилось два раза ездить с нею в Коломну суфлировать, и она аккуратно платила по десяти рублей, кроме оплаты всех расходов.
Со строгим выбором брала Шкаморда актеров для своих поездок. Страшно боялась провинциальных трагиков. И после того как Волгин-Кречетов напился пьяным в Коломне и переломал - хорошо еще, что после спектакля, - все кулисы и декорации в театре купцов Фроловых и те подали в суд на Шкаморду, она уже «сцен из трагедий» не ставила и обходилась комедиями и водевилями.
Много потом появилось таких "Шкаморд" - устроителей спектаклей и концертов. Начатое забытой Шкамордой дело разрослось и сделалось весьма почтенным и солидным.
Особенно поддерживали развитие халтуры благотворители. Казенные театры запрещали выступать своим артистам на чужих сценах.
"Помилуйте, казенного жалованья не хватает на чай и сахар", - приводили актеры слова Гоголя.
И им позволяли выступать на благотворительных вечерах, чтобы наработать "на чай и сахар", но только не под своими фамилиями.
На благотворительных вечерах до самой революции артисты выступали под сокращениями или под звездочками. И все знали, что под звездочками арию из "Онегина" исполнит Собинов, монологи Чацкого и Гамлета - А. И. Южин.
Поди-ка, сократи Южина! А вот других весьма узнаваемо сокращали: Д. Ал. Матов, X. О. Хлов, П. Р. Авдин.
Помню отчет об одном таком частном благотворительном концерте, где всех расхваливали. Отчет заканчивался строками:

И даже некто П. И. Рогов
Поет как будто Пирогов.

Теперь наши артисты выступают свободно, без звездочек и сокращений.
А мне вспоминается неутомимая труженица с благородной душой: Шкаморда - мать халтуры".
 
Подробнее об улице Петровке - в историческом путеводителе "Петровка. Прогулки по старой Москве". Просто нажмите на обложку.