Самый главный москвич

Доходный дом Карзинкина (Столешников переулок, 9) построен в 1874 году по проекту архитектора В. Карнеева. Именно здесь проживал репортер, поэт, бытописатель, краевед и путешественник Владимир Гиляровский, автор легендарного исследования "Москва и москвичи". Именно отсюда уходил на репортажи, возвращался с них. Именно тут писал свою "Москву и москвичей" и многие другие книги.

Но главное - уют квартиры Гиляровского распространялся на других людей, на всех, кто заходил к нему за помощью или же просто так.

Один из сотрудников "Русского слова", С. В. Яблоновский писал: "Оригинален сам Гиляровский как личность. Медвежья сила в душе, такой мягкой, такой ласковой, как у ребенка. Если, как у писателя, у него есть талант, то, как у человека, у него имеется гений, гений любви".

Он был мудрым, добрым, отзывчивым и деликатным. Иной раз к нему в дом приходили голодные, малознакомые люди, смущаясь, просили в долг денег. И Владимир Алексеевич практически всегда одалживал нужную сумму, естественно, не веря в то, что эти деньги ему когда-нибудь вернут. А конфузливые извинения отвечал:

- Не бойся надоесть, когда надо есть.

Он каламбурил даже в этих, в общем, щекотливых ситуациях. И результат оказывался очень даже позитивный - проситель заражался этой жизнерадостной энергией, и с новыми силами пытался выправить свои дела.

- Всегда надо дать человеку перевернуться в трудный час, - говорил об этом Гиляровский.

Даже безропотная и радушная супруга подчас выговаривала:

- Ты хоть хитрованцев-то не пускай в дом, зарежут ведь когда-нибудь.

Но Владимир Алексеевич не слушался. Для него хитрованец был обычный человек, только которому очень не повезло. Не виновник, а жертва.


* * *

Квартира Гиляровского была, в общем, достаточно типичной для московского интеллигента того времени. Его зять В. Лобанов писал: "Через переднюю, оклеенную незамысловатыми цветистыми обоями, проходили видные русские писатели и деятели культуры. Среди них Л. Н. Толстой и А. П. Чехов, А. М. Горький, Леонид Андреев, А. И. Куприн, Иван Бунин, Владимир Маяковский и Сергей Есенин, многие ныне здравствующие писатели, музыканты, представители театрального мира.

В передней стоял большой желтый деревянный диван, на котором любил сидеть Лев Николаевич Толстой. Обычно он заходил в Столешники по пути домой, в Хамовники, из Училища живописи на Мясницкой, где занималась его дочь Татьяна.

Неприметна была в передней Столешников стоящая около дивана чугунная подставка для тростей и зонтов. Этой подставкой часто пользовался А. П. Чехов.

Приходя в Столешники, писатель заботливо помещал в подставку свою палку.

- Не забудешь, уходя, где оставил свою палку или зонт, - говорил Чехов.

Эта подставка являлась предметом особого внимания жившей в семье Гиляровских Екатерины Яковлевны Сурковой, уроженки села Большая Городня близ Серпухова, выкормившей дочь В. А. Гиляровского - Надюшу. Е. Я. Суркова даже много лет спустя после смерти Чехова заботливо следила за подставкой".

Эту Суркову называли Кормилой. Екатерина Киселева, внучатая племянница Гиляровского, так писала о ней: "В Столешниках с момента рождения дочери дяди Гиляя жила няня - Екатерина Яковлевна Суркова. Кто и когда назвал ее Кормилой, не знали, но имя за нею укрепилось и оставалось неизменным десятки лет. Она вела в доме хозяйство, знала, где что лежит, где в Москве можно купить мясо дешевле, на каком рынке оно лучше... Из каких бочек моченую антоновку брать, а из каких не следует. Тихим, неторопливым шагом двигалась она по комнатам, везде находя дело своим заботливым рукам. Екатерина Яковлевна всегда знала, кого чем надо накормить, чтоб «по вкусу и с пользой». В этом видела свое главное назначение, может, потому и звали ее Кормилой. Переходя из комнаты в комнату, разбирая на кухне принесенные с базара покупки, она постоянно тихо что-то говорила. И хотя все знали эту ее особенность, невольно то и дело спрашивали:

- Кормила, ты с кем говоришь?

- С умным человеком, - следовал неизменный ответ, который значил: сама с собой говорю.

Если дядя Гиляй слишком долго засиживался за своими бумагами в столовой или бродил из комнаты в комнату, Кормила, сочувственно покачивая головой, спрашивала:

- С умным человеком беседуешь, Владимир Алексеич? Оставь на завтра что-нибудь. Все одно не переговоришь его".


* * *

Дом был гостеприимным, в нем бывали приятели "короля репортеров" Бывали довольно большими компаниями. Его секретарь, Н. Морозов писал:

"Кого, кого, бывало, не увидишь у Владимира Алексеевича в Столешниках! Кто не сиживал за столом у хозяйки дома Марии Ивановны, на редкость приветливой и гостеприимной, умевшей искусно поддерживать оживленный застольный разговор, тонко подсказывать тему, давать соответствующий тон и уровень беседе.

Двери квартиры были открыты для всех. Вот появляется есаул казачьего полка Н. М. Денисов, приглашенный на обед. Худое, выразительное лицо его украшают огромные усищи и пышные баки. Денисов, как старый друг семьи, идет прямо в столовую…


* * *

Напротив дома, где жил В. А. Гиляровский, высятся корпуса дома № 14. Прежде на этой территории стоял маленький двухэтажный домишко, в котором помещался третьеразрядный трактир и постоялый двор для извозчиков. А за ним был большой кусок земли, сплошь заросший травой и напоминавший луговину.

Эту землю приобрели купцы Карзинкины. Появилось множество рабочих-строителей. Сюда навезли массу всякого материала: досок, бревен, кирпича, камня. Закипела работа по строительству корпусов.

По вечерам, когда трудовой день оканчивался, строители, поужинав, высыпали на лужайку, рассаживались каждый где придется и до сна проводили время в пении русских народных песен.

Владимир Алексеевич часто выходил на балкон послушать их.

Взлеты теноров и баритонов, рев и раскаты басов, красивое рокотание бархатных октав сливались в могучую, стройную сотнеголосую симфонию, и нельзя было не заслушаться этим хором. Ни один голос, бывало, не сфальшивит, ни один не сорвется со своей ноты, словно пели не люди, а огромная, хорошо слаженная музыкальная машина. И другое тут было удивительно: хор строителей не знал ни регента, ни спевок, ни репетиций и никем не управлялся. При всем том эти импровизированные народные концерты отличались своим высоким песенным исполнением и были незабываемы. Слушая пение, Владимир Алексеевич говорил:

- На Волге, бывало, так певали".


* * *

Случались и занятные истории. В. Лобанов вспоминал: "Запомнился один эпизод в Столешниках, вызвавший много искреннего веселья. О нем еще долго рассказывали как о новой роли Шаляпина. Произошло это в день рождения Надежды Владимировны (дочери Гиляровского - АМ.), к которой Шаляпин относился с большой внимательностью за ее "многочитаемость" и "всезнайство" и которой даже иногда присылал первые фиалки из Ниццы, когда бывал там на гастролях.

Народу в Столешниках собралось довольно много. Преобладала университетская молодежь - товарищи Надежды Владимировны по филологическому факультету.

Ужин что-то запаздывал. В большой комнате молодежь шумно веселилась: играли в фанты, шарады; беспорядочно передвигались стулья, раздавались шутливые замечания и отдельные возгласы. В смежной со столовой комнате сидело несколько солидных гостей, в том числе и Шаляпин; остальные были в рабочей комнате хозяина.

Внезапно в квартире раздался собачий вой. Только те, кто подолгу жил зимой в глухих, заброшенных деревнях, могли слышать такой протяжный вой. В московской же квартире, где любили и нежили собак всяческих пород - от огромных сенбернаров до мудрейших пуделей и малюсеньких китайских, жалостный, голодный, за душу хватающий вой казался неожиданным.

На мгновение в квартире все стихло, и все бросились в комнату, откуда раздавался вой. А там около небольшого круглого стола в кресле сидел Шаляпин и, подперши рукой щеку... протяжно выл. Выл по-настоящему, по-собачьи, как воют в бесконечно длинную морозную лунную ночь. Вся фигура Шаляпина, особенно лицо и глаза, выражали грусть, тоску и одиночество.

Затаив дыхание, все следили за исполнением этой, никем еще не виданной новой роли великого артиста.

- Есть очень хочется, - сказал Шаляпин подоспевшей Марье Ивановне. - Чего-нибудь пора пропустить, - добавил он, приобретая свое обыкновенное обличье.

- Федя, кончай! - провозгласил появившийся в комнате Гиляровский. - Подогретое красное вино на столе, а горячий окорок сейчас подадут".


* * *

Бывал здесь и художник Саврасов - опустившийся, незадолго до смерти. Но состояние живописца не смутило Гиляровского. Он вспоминал: "Я отпер дверь и через пустую прихожую мимо кухни провел его к себе, усадил на диван, а сам пошел в чулан, достал валенки-боты. По пути забежал к жене и, коротко сказав о госте, попросил приготовить поесть.

Принес, дал ему теплые носки и заставил переобуться.

Он долго противился, а когда надел, сказал:

- Вот хорошо, а то ноги заколели!

Встал, закозырился, лицо посвежело, глаза улыбались.

- Ишь ты, теперь хоть куда. Штаны-то еще новые... - и снова сел.

В это время вошла жена - он страшно сконфузился, но только на минуту.

- Алексей Кондратьевич, пойдемте закусить, - пригласила она.

С трудом, дрожащей рукой он поднял стаканчик и как-то медленно втянул в себя его содержимое. А я ему приготовил на ломтике хлеба кусок тертой с сыром селедки в уксусе и с зеленым луком. И прямо в рот сунул:

- Закусывай - трезвиловка! Он съел и повеселел:

- Вот так закуска!..

А жена тем временем другой такой же бутерброд приготовила.

- Не разберу, что такое, а вкусно, - похвалил он.

После второго стаканчика старик помолодел, оживился и даже два биточка съел - аппетит явился после "трезвиловки"...

Просидел у меня Алексей Кондратьевич часа два. От чая он отказался и просил было пива, но угостили его все-таки чаем с домашней наливкой, от которой он в восторг пришел.

Я предложил Алексею Кондратьевичу отдохнуть на диване и заставил его надеть мой охотничий длинный пиджак из бобрика. И хотя трудно его было уговорить, он все-таки надел, и когда я провожал старика, то был уверен, что ему в обшитых кожей валенках и в этом пиджаке и при его летнем пальто холодно не будет. В карман ему я незаметно сунул серебра.

Жена, провожая его, просила заходить не стесняясь, когда угодно".

Потрясающее, редкостное семейство.


* * *

Самым желанным гостем здесь был, конечно, Чехов. В. Лобанов писал: "В гостиной Столешников находился небольшой уютный диванчик, прозванный Чеховым "вагончиком". На этом "вагончике" Антон Павлович любил отдыхать после обеда.

В рабочей комнате Гиляровского стояло очень удобное, сделанное по специальному рисунку Чехова, низкое, с большой широкой спинкой кресло. Сидя в нем, Чехов "пробегал" многочисленные газеты, получаемые в Столешниках.

Около кресла стояла небольшая неказистая этажерка. На ее полки Чехов аккуратно складывал прочитанные газеты, в отличие от хозяина Столешников, который оставлял их на полу около кресла.

В буфете среди чайной и столовой посуды сохранилась чашка, из которой Чехов пил крепкий, специально для него завариваемый чай.

Хранились также старинной поделки небольшой хрустальный стаканчик, из которого Чехов охотно потягивал подогретое красное вино, и толстого стекла пивная кружка".

Николай Морозов присоединялся к тем воспоминаниям: "Когда Чеховы приходили в гости к Гиляровским, Антон Павлович всякий раз, сидя за столом, обращался к Марии Ивановне с одной и той же просьбой:

- Мария Ивановна, пожалуйста, расскажите что-нибудь... Расскажите самое простое... самое обыкновенное.

Мария Ивановна, умевшая, кстати сказать, мастерски рассказывать о своих повседневных встречах и наблюдениях, охотно исполняла его просьбу. Она особенно комично передавала в лицах разговоры простых людей - молочниц, разносчиков, прачек, прислуги, иллюстрируя речь и характерное в человеке всякими забавными их ужимками, жестами, мимикой, и старалась каждого из «персонажей» поставить на свой голос. Антон Павлович слушал ее с удовольствием, от души хохотал и делал какие-то отметки у себя в записной книжке.

В шутку В. А. Гиляровский говорил, что в Марии Ивановне пропадает большая комическая артистка. Чехов, видимо, разделял это мнение и потому всякий раз просил ее рассказывать".

А Надежда Владимировна, дочь Гиляровского, описывала их печальную встречу: "Последний раз я видела Чехова незадолго перед его отъездом в Баденвейлер. Из частых бесед отца с матерью я знала, что здоровье Антона Павловича внушает серьезную тревогу, что дни его буквально сочтены.

Накануне этого последнего свидания с Чеховым отец получил записку, в которой Антон Павлович сообщал, что хочет его повидать и собирается зайти завтра.

Был теплый майский день. Часов около двенадцати раздался звонок. Я открыла дверь и увидела незнакомого человека. Он сказал, что внизу, на лестнице, какой-то господин в пенсне ожидает кого-нибудь из семьи Гиляровских.

- Пойдем со мной, Надюша, - сказал отец. - Это, наверное, Антоша... Но почему он не хочет войти в дом?

Мы спустились на площадку под нами. Там, на скамейке, тяжело дыша и кашляя, сидел Антон Павлович. Свет из окна слабо освещал его бледное, покрытое испариной, лицо, и в полумраке он выглядел очень похудевшим, осунувшимся.

Он посмотрел на нас своими ясными глазами, несколько раз кашлянул и, комкая в руках платок, тихо, точно стесняясь, сказал отцу, что смог взойти только на половину лестницы - подняться на третий этаж у него не хватило сил.

Отец послал меня за водой. Я быстро принесла стакан и, держа его, молча стояла перед друзьями. Оба они сознавали, что видятся в последний раз, но не хотели и не могли сказать об этом друг другу. Чехов что-то шепнул отцу. И хотя я стояла почти рядом, но от волнения ничего не слышала.

Антон Павлович вскоре отдышался и, глядя на меня, улыбался.

- Не надо, Надюша, - в смущении говорил он, отстраняя протянутый мною стакан воды. - Ничего!.. Обойдется. Все будет хорошо... Все устроится.

- Мы сейчас придем, - сказал отец, и они ушли.

Владимир Алексеевич вернулся через два часа.

- Плох Антоша, - сообщил он матери. - Едет за границу. Чует сердце: не вернется он оттуда. И зачем он едет?"

Надежда Владимировна заблуждалась. Это была не последняя, а предпоследняя встреча двух задушевных друзей. Последняя произошла несколько позже, когда Гиляровский навещал Антона Павловича. Но Надежда Владимировна, вероятно, об этом не знала.


* * *

Образ же жизни Владимира Алексеевича был невообразимо стремительным. Его секретарь вспоминал: "Свой стиль у него был в работе, по-своему, не как все, он и отдыхал.

Уезжал он неожиданно. Уйдет, бывало, после обеда из дома и не вернется. Вечер - его нет, ночь - его нет. А на другой день приходит открытка: оказывается, он встретил в Москве закадычных друзей с Кавказа и с ними уехал в солнечную Грузию отведать доброго кавказского вина, какого в Москве не сыщешь. Конечно, можно было бы пообещать друзьям приехать в другое время. Но у него на этот счет было свое правило: если не сейчас, то никогда. И он уезжал.

Летом в Столешниках мы часто были с ним вдвоем. У нас у каждого был свой ключ. Прихожу однажды домой и вижу у себя на столе записку: "Сегодня уеду из Москвы, блюди мой дом. Твой В. Гиляй". Пишу на этом листе шутливые вирши:


Я готов блюсти ваш дом

И всем горжусь этим признаться,

Что быть могу секретарем и псом,

Где лаять, а где и объясняться.


Проходит день, два - его все нет. На третий день вижу на столе приписку на том же листе:


Друг, Николай,

Ты зря не лай,

И псом не будь,

А не забудь -

Мой дом блюди

И в нем в тиши

Стихи пиши.


Значит, он вернулся в Москву, отметился и снова умчался в неизвестном направлении".

А художник Александр Герасимов во время одного из посещений Гиляровского открыл одну из неожиданных его сторон: "Однажды я пришел к В. А. Гиляровскому домой в Столешников переулок. Проходя по коридору в кабинет к Владимиру Алексеевичу, увидел довольно много небольших картин, приставленных к стене. Повернув одну из них, я увидел этюд, разглядывая следующие, я все больше и больше удивлялся. Этюды были один другого слабее. "Смотришь?" - спросил Владимир Алексеевич, открывая дверь комнаты. Недоумение мое было настолько велико, что, забыв все на свете, я ответил ему вопросом:

- Кто же это, Владимир Алексеевич, дарит вам?

- Никто, сам покупаю, - ответил он.

- Сами? - удивился я - А зачем? Работы слабые.

- Эх ты, голова садовая! Хорошие-то всякий купит, а ты вот слабые купи.

- Да зачем же? - не унимался я.

- А затем, что так денег дать вашему брату, художнику, нельзя, обидится, а купить этюд - дело другое. И хлеб есть, и дух поднят. Раз покупают, скажет он себе, значит, нравится, значит, умею я работать. Глядишь, больше стал трудиться, повеселел, и впрямь дело пошло лучше. Понял?"

Сам Владимир Алексеевич об этом меценатстве распространяться не любил.


* * *

Здоровье, разумеется, с годами ухудшалось, но Владимир Алексеевич оптимизма не терял. Писал своей дочери: "Милая, дорогая моя Надюша! Я сегодня радуюсь всему, чувствую себя бодрым, веселым, совершенно спокойным. Помолодел на тридцать три года! Великолепное весеннее утро, даже в каменных Столешниках... Мама пошла в кооператив на Мясницкую и на Сухаревку, т. е. бывший Сухаревский рынок... Вчера был солнечный вечер, яркий закат со стороны Триумфальных ворот золотил Садовую снизу и рассыпался в умирающих остатках заревом".

А Николаю Морозову принадлежит описание последних дней Гиляровского: "Солнечная, теплая осень 1935 года. Дорожки московских бульваров густо усеяны опавшими листьями.

В Столешниках, в квартире В. А. Гиляровского, открыты окна, распахнуты настежь двери балкона - сейчас нужно много света и воздуха.

На стене кабинета Владимира Алексеевича висит его портрет кисти народного художника СССР А. М. Герасимова, замечательный по сходству и выполнению; писатель изображен у себя на даче, среди зелени, сидящим около стола, покрытого белой скатертью. Его фигуру обильно заливает знойный солнечный свет. На столе полевые цветы, тарелка крупной аппетитной клубники; он сидит с традиционной табакеркой в руках, полный сил, бодрый и радостный, каким был всю жизнь. А у противоположной стены, сплошь завешанной картинами больших русских мастеров - Саврасова, Левитана, Архипова, Поленова, - лежит в постели сам писатель, больной, престарелый, ему идет уже восемьдесят третий год.

У его кровати - дубовая тумбочка, заваленная тетрадями, записными книжками, бумагой, карандашами. Время от времени Владимир Алексеевич делает заметки, что-то записывает - писательская потребность у него неукротима".

Вскоре "король репортеров" скончался.