Мост зеленой собаки

Одна из центральных улиц города Москвы - Кузнецкий мост. Некогда здесь и вправду находился мост через реку Неглинку, но после наполеоновской войны 1812 года реку спрятали в трубу. Однако, название осталось, и почтмейстер Москвы А. Булгаков шутил:
- Смешно, что будут говорить: пошел на Кузнецкий мост, а его нет, как зеленой собаки!

В девятнадцатом столетии это название было нарицательным и тоже связанным с французами. Однако же к войне улица не имела никакого отношения. Дело в том, что здесь располагалось множество французских магазинов, торгующих модной одеждой, книгами, гравюрами, часами и другими привлекательными штучками. На вывесках, за редким исключением, одни французские фамилии: парикмахерский салон "Базиль", ресторан Яра, отель Будье, книжная лавка Вольфа, часовой магазин Турнье, винный магазин Доре.

К тому моменту слово "слобода" в значении "поселение иностранцев" практически ушло из языка. К ним стали относиться более терпимо, и они уже не вызывали ужаса у обывателей. Никто не принуждал их жить в определенном месте - строй себе дом, или же покупай, или снимай где пожелаешь. Тем не менее, к началу девятнадцатого века в Москве образовалась некая микроскопическая Франция - Кузнецкий мост. Михаил Пыляев восхищался: "Кузнецкий мост теперь самый аристократический пункт Москвы; здесь с утра и до вечера снуют пешеходы и экипажи, здесь лучшие иностранные магазины и книжные лавки".

А Петр Вяземский писал в известных "Очерках Москвы":


Кузнецкий мост давно без кузниц,

Парижа пестрый уголок,

Где он вербует русских узниц,

Где собирает с них оброк.


И вправду, в многочисленных французских модных магазинах на Кузнецком исчезало большое количество русской денежной массы.

Особенной же популярностью пользовался магазин предпринимательницы Обер-Шальме. Драматург Степан Жихарев от души возмущался: "Много денег оставлено в магазине мадам Обер-Шальме! Достаточно было на годовое продовольствие иному семейству; недаром старики эту Обер-Шальме переименовали в Обер-Шельму".

А мемуаристка А. Янькова вспоминала: "Была в Москве одна французская торговка модным товаром на Кузнецком мосту - мадам Обер-Шальме, препронырливая и превкрадчивая, к которой ездила вся Москва покупать шляпы и головные уборы, и так как она очень дорого брала, то прозвали ее обер-шельма. Потом оказалось, что она была изменница, которая радела Бонапарту".

И это было правдой - в частности, Наполеон советовался с ней, упразднять ли в России крепостное право, или следует оставить все как есть.

Кстати, в то время на Кузнецком не было ни одной вывески, написанной французским языком - их запретил генерал-губернатор Москвы, господин Ростопчин. Действовал этот запрет более двух десятилетий. Лишь в 1933 году Пушкин смог написать своей супруге в Петербург: "Важная новость: французские вывески, уничтоженные Ростопчиным в год, когда ты родилась, появились опять на Кузнецком мосту".

Видимо, для Александра Сергеевича это и впрямь было важно.


* * *

Путеводитель по Москве 1826 года сообщал: "От самого начала сей улицы, то есть от Лубянки до Петровки, вы видите направо и налево сплошной ряд магазинов с различными товарами и большею частью с дамскими уборами… С раннего утра до позднего вечера видите вы здесь множество экипажей, и редкий какой из них поедет, не обоклав себя покупками. И за какую цену! Все втридорога, но для наших модниц это ничего: слово "куплено на Кузнецком мосту" придает каждой вещи особенную ценность".

Поэт А. Грибоедов возмущался


А все Кузнецкий мост, и вечные французы,

Оттуда моды к нам, и авторы, и музы:

Губители карманов и сердец!


По утрам же на Кузнецком можно было видеть презабавнейшую сцену. Компания из расфранченных дам и кавалеров неумело подметала мостовую. Это были нарушители порядка, которым по закону полагалась вот такая исправительная трудодисциплина, аналог пресловутых советских "пятнадцати суток".

Разумеется, место работ законом не регламентировалось. Это уже была своего рода шалость полицейских - опозорить ненавистных модников не где-нибудь, а именно на самой модной улице Москвы.


* * *

1 июля 1882 года открылась первая московская телефонная станция. Поначалу она обслуживала несколько десятков, а в скором времени - несколько сотен номеров. Ее абоненты, как не трудно догадаться, проживали в самых престижных районах.

Как и многие новшества первопрестольной, станция разместилась на Кузнецком мосту, в доме 12, принадлежавшем в то время чаеторговцу Попову. Кстати, станция отнюдь не украшала облик города - на крыше поповского дома появилась кургузая деревянная башня, от которой в разные стороны тянулись провода. Они шли по воздуху до Театральной площади, к Мясницкой улице, к Петровке, к Сретенке, к Тверской. Сама же станция располагалась на пятом этаже и занимала всего-навсего две комнаты.

Абонентам приходилось платить по 252 рубля в год - деньги, по тем временам, огромные. Однако, неизвестно, чего им больше приносило это новшество - удобства или же хлопот. Ведь связь была ужасной, “барышня” все время соединяла не с тем, с кем нужно, разговор то и дело обрывался. И нередко получалось, что быстрее и дешевле было пользоваться не телефоном, а извозчиком.

Сам же телефонный аппарат имел высоту около метра, деревянный корпус и изящностью отнюдь не отличался.

Тем не менее, новинка быстро прижилась, телефонная сеть разветвлялась, плата снижалась, и в 1900 году начали строить для станции специальное здание.

Ближе к концу девятнадцатого века романист П. Боборыкин сообщал: "Кузнецкий мост живет еще своей прежней репутацией. Всякий турист, когда попадает в него, не может не удивляться, что такая неудобная, мало проезжая улица, идущая по довольно крутому пригорку, сделалась самым модным пунктом Москвы. Но в последние годы Кузнецкий мост постепенно застраивается большими домами красивой архитектуры. Движение по нему экипажей и публики весьма оживленное в течение целого дня".

А уже спустя несколько эти дома были отстроены, и казалось, что они здесь, на Кузнецком, стоят вечность. Горький писал об улице в романе "Жизнь Клима Самгина": Дома, осанистые и коренастые, стояли плотно прижавшись друг к другу, крепко вцепившись в землю фундаментами".

Он же описывал и нравы того времени: "Человек в мохнатом пальто, в котелке и с двумя подбородками, обгоняя Самгина, сказал девице, с которой шел под руку:

- Ну, ладно, три целковых, но уж...

- Конечно, - честным голосом ответила девица. - Меня все хвалят.

А другой человек, с длинным лицом, в распахнутой шубе, стоя на углу Кузнецкого моста под фонарем, уговаривал собеседника, маленького, но сутулого, в измятой шляпе:

- Чорт с ними! Пусть школы церковно-приходские, только бы народ знал грамоту!

В коляске, запряженной парой черных зверей, ноги которых работали, точно рычаги фантастической машины, проехала Алина Телепнева, рядом с нею - Лютов, а напротив них, под спиною кучера, размахивал рукою толстый человек, похожий на пожарного…

Молодцевато прошел по мостовой сменившийся с караула взвод рослых солдат, серебряные штыки, косо пронзая воздух, точно расчесывали его.

- Мы пошли? - спросила Самгина девица в широкой шляпе, задорно надетой набок; ее неестественно расширенные зрачки колюче блестели.

"Атропин, конечно", - сообразил Клим, строго взглянув в раскрашенное лицо, и задумался о проститутках: они почему-то предлагали ему себя именно в тяжелые, скучные часы.

"Забавно".

Но уже было не скучно, а, как всегда на этой улице, - интересно, шумно, откровенно распутно и не возбуждало никаких тревожных мыслей".

Кузнецкий становился местом специфическим.


* * *

Конечно, здесь иной раз попадались люди, абсолютно чуждые самому духу улицы. Но попадались случайно, вследствие незапланированных обстоятельств. Сюда, например, как-то раз наведался один мужик дворовый из семьи князей Кропоткиных. Сам Петр Алексеевич писал об этом так: "Раз, в воскресенье, мы с братом играли одни в большой зале и набежали на подставку, поддерживавшую дорогую лампу. Лампа разбилась вдребезги. Немедленно же дворовые собрали совет. Никто не упрекал нас. Решено было, что на другой день рано утром Тихон на свой страх и ответственность выберется потихоньку, побежит на Кузнецкий мост и там купит такую же лампу. Она стоила пятнадцать рублей - для дворовых громадная сумма. Но лампу купили, а нас никто никогда не попрекнул даже словом".

Можно представить, как несчастный Тихон чувствовал себя на этой улице.

А среди интеллигенции продукция Кузнецкого пользовалась репутацией не слишком-то завидной. В частности, известный коллекционер И. Остроухов писал о статуе "белого генерала" Скобелева: "Мне этот памятник напоминает те группы из серебра, которые часто выставляют в витринах Кузнецкого моста по поводу разных полковых празднований, чествований".

И уж, конечно, многие московские "доброжелатели" принялись злорадствовать, когда здесь, на Кузнецком, произошла трагедия - дескать, ужо вам, доигрались! А трагедия была и впрямь не шуточная - рухнувший во время строительства дом № 10. Это произошло в 1888 году, и Чехов даже написал о том поэту А. Плещееву: "Сегодня на Кузнецком в присутствии сестры обвалилась высокая кирпичная стена, упала через улицу и подавила много людей". Причина была в том, что кладку вели в сильные морозы, и раствор не мог как следует "схватить" кирпич.

"Под развалинами дома московского купеческого общества на Кузнецком мосту, - писал Владимир Гиляровский, - погребены трупы рабочих... Больницы оглашаются стонами изувеченных, на московских улицах раздается плач голодных семей, лишившихся работников-кормильцев, погибших ради жадности "благочестивых волков". Катастрофа, созданная экономией московского купечества. Было около трех часов дня, Кузнецкий мост захлебывался от снующих экипажей с барынями, едущих покупать и наряду и обновы, а на лесах новоиспеченного дома стучали рабочие. Дом испечен был скоро, он вырос до третьего этажа на глазах удивленных соседей, торговцев в какие-нибудь двадцать дней. Купеческое общество старалось всеми силами, средствами как бы поскорее выстроить и собрать плату с арендаторов... Дом рухнул... Кто накормит сотни голодных ртов, оставшихся после погибших и погибающих? Кто?"

Суд был громким и шумным, виновным же признали архитектора А. С. Каминского (сам адвокат Плевако, нанятый Каминским, не смог ничего поделать). Было установлено, что он переложил надзор за стройкой на кого-то из своих помощников, а тот, не долго думая - на малограмотных десятников.

Каминского приговорили к церковному покаянию и трехмесячному заключению, которое сначала заменили на арест на гауптвахте, а затем вообще - на домашний арест. Возможно, что одной из основных причин смягчения наказания было родство Каминского с известным галеристом Павлом Третьяковым (зодчий был женат на его дочери). Павел Михайлович, хотя и был человек глубоко порядочный и справедливый, но за родных стоял горой. Не исключено, что он задействовал свои весьма разнообразные знакомства для смягчения участи милого зятя.


* * *

Наступила революция, и жизнь Кузнецкого, конечно, сразу изменилась. Из улицы знаковой, культовой, она превратилась в обычную, каковых в Москве сотни. Разве что Маяковский однажды упомянул ее в стихотворении "Стабилизация быта":


Люблю Кузнецкий

(простите грешного!),

потом Петровку,

потом Столешников;

по ним

в году

раз сто или двести я

хожу из "Известий"

и в "Известия".


Но упомянул как часть маршрута, и не более того.