Клуб денежных мешков

Особняк П. Салтыкова (Большая Дмитровка, 17) построен в XVIII веке.
Этот дом был знаменит тем, что на протяжении многих десятилетий, с 1839 по 1909 годы здесь располагался Купеческий клуб. Московские "тит титычи" здесь собирались обсудить свои дела-делишки и, главное, вкусно поесть. Гиляровский описывал здешние кулинарные изыски: "Стерляжья уха; двухаршинные осетры; белуга в рассоле; "банкетная телятина"; белая, как сливки, индюшка, обкормленная грецкими орехами; "пополамные расстегаи" из стерляди и налимьих печенок; поросенок с хреном; поросенок с кашей. Поросята на "вторничные" обеды в Купеческом клубе покупались за огромную цену у Тестова, такие же, какие он подавал в своем знаменитом трактире. Он откармливал их сам на своей даче, в особых кормушках, в которых ноги поросенка перегораживались решеткой: "чтобы он с жирку не сбрыкнул!" - объяснял Иван Яковлевич.
Каплуны и пулярки шли из Ростова Ярославского, а телятина "банкетная" от Троицы, где телят отпаивали цельным молоком.
Все это подавалось на "вторничных" обедах, многолюдных и шумных, в огромном количестве.
Кроме вин, которых истреблялось море, особенно шампанского, Купеческий клуб славился один на всю Москву квасами и фруктовыми водами, секрет приготовления которых знал только один многолетний эконом клуба - Николай Агафоныч.
При появлении его в гостиной, где после кофе с ликерами переваривали в креслах купцы лукулловский обед, сразу раздавалось несколько голосов:
- Николай Агафоныч!
Каждый требовал себе излюбленный напиток. Кому подавалась ароматная листовка: черносмородинной почкой пахнет, будто весной под кустом лежишь; кому вишневая - цвет рубина, вкус спелой вишни; кому малиновая; кому белый сухарный квас, а кому кислые щи - напиток, который так газирован, что его приходилось закупоривать в шампанки, а то всякую бутылку разорвет.
- Кислые щи и в нос шибают, и хмель вышибают! - говаривал десятипудовый Ленечка, пивший этот напиток пополам с замороженным шампанским.
Ленечка - изобретатель кулебяки в двенадцать ярусов, каждый слой - своя начинка; и мясо, и рыба разная, и свежие грибы, и цыплята, и дичь всех сортов. Эту кулебяку приготовляли только в Купеческом клубе и у Тестова, и заказывалась она за сутки.
На обедах играл оркестр Степана Рябова, а пели хоры - то цыганский, то венгерский, чаще же русский от "Яра". Последний пользовался особой любовью, и содержательница его, Анна Захаровна, была в почете у гуляющего купечества за то, что умела потрафлять купцу и знала, кому какую певицу порекомендовать; последняя исполняла всякий приказ хозяйки, потому что контракты отдавали певицу в полное распоряжение содержательницы хора.
Только несколько первых персонажей хора, как, например, голосистая Поля и красавица Александра Николаевна, считались недоступными и могли любить по своему выбору. Остальные были рабынями Анны Захаровны.
Реже приглашался цыганский хор Федора Соколова от "Яра" и Христофора из "Стрельны", потому что с цыганками было не так-то просто ладить. Цыганку деньгами не купишь.
И венгерки тоже не нравились купечеству:
- По-каковски я с ней говорить буду?
После обеда, когда гурманы переваривали пищу, а игроки усаживались за карты, любители "клубнички" слушали певиц, торговались с Анной Захаровной и, когда хор уезжал, мчались к "Яру" на лихачах и парных "голубчиках", биржа которых по ночам была у Купеческого клуба. "Похищение сабинянок" из клуба не разрешалось, и певицам можно было уезжать со своими поклонниками только от "Яра"".
Поигрывали здесь и в карты. Некто Кучумов из "Бешеных денег" рассказывал: "Заезжаю я вчера в купеческий клуб, прошел раза два по залам, посмотрел карточку кушанья, велел приготовить себе устриц..."
"Какие теперь устрицы!" - перебивали его.
"Нет, забыл, велел приготовить перменей. Подходит ко мне какой-то господин... Незнакомый. Говорит: не угодно ли вашему сиятельству в бакару? Извольте, говорю, извольте! Денег со мной было много, рискну, думаю, тысчонку-другую. Садимся, начинаем с рубля, и повезло мне, что называется, дурацкое счастье. Уж он менял, менял карты, видит, что дело плохо; довольно, говорит. Стали считаться - двенадцать с половиной тысяч... Вынул деньги..."
"Ты говорил, одиннадцать," - возражали Кучумову.
"Уж не помню хорошенько. Что-то около того," - выкручивался врун Кучумов.
Потому что выигрыш в том клубе поднимал престиж. А проигрыш, кстати сказать, мог полностью изменить человеческий характер. Предприниматель Варенцов описывал историю, случившуюся с убежденнейшим аскетом Павлом Малютиным: "За несколько лет до своей смерти Павел Павлович был выбит из своей обычной колеи жизни из-за происшедшего с ним случая. Его родственник Михаил Михайлович Бочаров уговорил Павла Павловича поехать с ним в Московский Купеческий клуб и ввел его в залу, где происходила карточная игра в "железную дорогу". Нужно думать, что быстрый переход денег из рук в руки увлек Павла Павловича, и ему захотелось испытать счастье; засел за стол и быстро проиграл 30 тысяч рублей. Он прекратил игру и уехал домой. С этого дня, можно сказать, произошла большая перемена в его душе: в Раменском товариществе все старшие служащие заметили, что он из кассы начал брать ежедневно по сто рублей и повел какой-то странный, непонятный для них образ жизни. Не понял ли он, что усвоенные им идеи - бред больной души, стоит ли жить так, как жил он до этого дня?"
Разумеется, подобный интерьер настраивал купцов на "романтичный лад". При том, что сделать это было легче легкого. Предприниматель Варенцов описывал одно "таинственное происшествие", произошедшее с ним в клубе: "Н. И. Решетников, его шурин Василий Иванович Лобанов и я сговорились отправиться в Московский купеческий клуб на обед, а после остаться на маскарад, должный быть в этот вечер там. Пообедав, мы засели в зале, выбрав удобное место для наблюдения за маскированными, беседуя о разных делах; в это время подошел лакей к Решетникову и сообщил: "Приехавшая дама просит провести ее в клуб". Решетников встал, привел свой костюм в порядок, пригладил волосы, и своей легкой, изящной походкой быстро пошел за лакеем. Мы, оставшиеся, начали костить на все корки этого счастливца за успех его у дам. Правда, мы ему завидовали!
Немного спустя подходит опять лакей и приглашает Лобанова, я же, оставшийся один, решил поехать домой и уже встал, чтобы идти в раздевальню, но ко мне подошел лакей и просит пожаловать в гостиную. Вижу сидящих в гостиной за столом Решетникова, Лобанова и с ними даму в черном домино и маске. На столе у них стоит шампанское и фрукты. Они приглашают меня сесть, наливают шампанского, дама очищает мне мандарин, и начинается довольно оживленный разговор. Поболтав некоторое время, дама обращается ко мне с просьбой погулять по залам и показать ей клуб.
Гуляя по клубу, моя дама начинает меня заинтриговывать, ведя разговор очень тонко и ловко; я начинаю ею увлекаться. "Скажите, - говорит она, - правда, здесь публика какая-то сонная, как осенние мухи. Хорошо бы поехать в "Стрельну" или "Яр", послушать пение, там жизнь бьет ключом!" Вижу: дело клонится к тому, что, пожалуй, она меня уговорит ехать в загородный ресторан".
Многих купцов подобное знакомство за полгода по миру пускало.
В общем же антураж Купеческого клуба отличался незатейливыми нравами. Один из современников, П. Вистенгоф писал: "Купеческие дочери на бале или маскараде обыкновенно очень молчаливы; замужние - почти неприступны для разговора, позволяя, однако ж, приглашать себя, в молчании двигаться под музыку. Здесь вы увидите богатые наряды во всем блеске их безвкусия. Часто головки молоденьких купеческих дочек горят бриллиантами и привлекают лакомые взоры военных и статских женихов, нередко нарочно посещающих Купеческое собрание для того, чтоб повысмотреть себе суженую при убеждении, что красота душевная и телесная, хоть вещи и весьма хорошие, но все что-то не совсем хороши в нынешнем веке без порядочного прилагательного. В купеческих семействах вы встретите очень миленькие лица, но не удивляйтесь, если иногда на приглашение танцевать вам ответят: "Нет-с, не хочу, дайте простыть". Здесь, когда жарко, то прохлаждают себя не веером, а платочком; мужчины лишены шляп, военные даже оружия. Пожилые купчихи на балу добровольно лишают себя языка и движения, довольствуясь одним приятным наблюдением взорами за своими деточками, подбегающими к ним после каждой кадрили. Маменьки обыкновенно балуют их конфетами, привозимыми с собой в больших носовых платках; я даже видел, как одна кормила свою дочку пастилой, привезенной в платке из дома. "Где вы здесь достали пастилы?" - спросил я ее, как давний знакомый. "С собой привезла, батюшка; нельзя же, надобно ведь горло промочить, здесь ничего не добьешься, мой Сидор Семеныч уйдет да сядет себе играть в свой пикет, а до нас ему и дела нет". - "Помилуйте, да на что же мы?" - "И, мой батюшка, это по-вашему, а у нас этого не водится, как можно, чтобы затруднять встречного и поперечного покупкой девушкам лакомства". - "Да зачем же вы даете пастилу Елене Сидоровне? Теперь так жарко, ее замучит жажда; ей бы надобно было чего-нибудь прохладительного". - "Нет, я сильно как разопрела", - ответила мне дочка и начала махать на себя платком. "Аленушка, сядь!" - сказала ей матушка. "И, маменька! я нисколько еще не уморилась, не люблю сидеть", - и, схватя в рот огромный кусок пастилы, завертелась в вальсе с подлетевшим к ней каким-то мужчиной с большими бакенбардами, в мундире с петлицами, со шпорами, но без эполет".
В 1909 году на месте клуба открылось кабаре "Максим". Искусствовед И. Шнейдер вспоминал: "У "Максима" танцевали на светящемся полу танго, лежа на низких диванах в таинственном полумраке "восточной комнаты", курили египетские папиросы и манильские сигары, наблюдая сытыми глазами за голыми животами баядерок, извивавшихся на ковре в "танце живота", прихлебывая кофе по-турецки с ликером "Бенедиктин" - изделием французских монахов. На пузатых бутылках желтели этикетки, на которых отцы-бенедиктинцы не убоялись воздвигнуть крест вместо торговой марки".
Тем не менее, "Максим" позиционировал себя в первую очередь как заведение "семейное".
После революции место "Максима" занимает новый Дмитровский театр. Искусствовед Февральский вспоминал об этом далеко не заурядном представлении: "Спектакль начинался со сцены власть имущих и их присных, доведенной до гротеска. Костюмы этих персонажей были сильно шаржированы. Поэт и художник - "прихлебатели графа" - предстали в виде необычайных толстяков... Во втором и третьем актах, где действуют рабочие (актеры, исполнявшие их роли, появлялись в своих обычных рабочих костюмах, эмоциональный тон спектакля менялся, приобретая напряженность. Здесь были сцены, построенные на приемах острой мелодрамы. Воздействие этих сцен усиливалось сложной композицией движений, придававшей им яркую выразительность".
После здесь расположились две студии - Станиславского и Немировича-Данченко. Которые в 1941 году слились в один театр, существующий и в наше время.
 
Подробнее о Большой Дмитровке и ее окрестностях - в историческом путеводителе "Дмитровка. Прогулки по старой Москве". Просто нажмите на обложку.