Кропоткин

Старая российская традиция - торжественная встреча на вокзале русской знаменитости, возвращающейся после долгой эмиграции. Так встречали Горького, так встречали Бальмонта - так многих встречали.
В этом ряду оказался и Петр Кропоткин - летом 1917 года он прибыл в Россию после сорокалетней эмиграции. На Финляндском вокзале тогдашней столицы собралось около 60 тысяч человек. И среди них - первые лица нового, временного правительства - Александр Керенский и Павел Милюков.
Все участники этого торжества были в неописуемом восторге. За исключением, пожалуй, главного участника. Он, в отличии от прочих, понимал, что радоваться, по большому счету, нечему. Петр Алексеевич неплохо знал жизнь.
Жизнь Пети Кропоткина начиналась блестяще. Он родился в 1842 году в Москве, в семье зажиточных дворян. Неспешное и качественное домашнее обучение. Затем - казенная гимназия, в которой юноша влюбился в Географию. Эта наука сразу сделалась особой, с большой буквой. Мальчик просто грезил ей. Примером тому - описание третьего класса, составленное вместе с приятелем, но явно по инициативе гимназиста Кропоткина: "С юга он омывается морем - "Пречистенкой", на востоке граничит с государством второклассников, а с запада прилегает к обширному государству четвероклассников, говорящих на чужестранном языке, именуемом латынью".
Это описание входило в весьма пространную и обстоятельную "Географию гимназии". Казалось, выбор сделан.
Да не тут-то было. Личная история Пети Кропоткина вдруг развернулась и пошла по новому, придворному пути. Санкт-Петербург, княжеский корпус, царские приемы, личное общение с императором. Впереди - блестящая и безмятежная карьера царедворца.
Что же помешало Петру Алексеевичу Кропоткину выбрать эту заманчивую биографию? В первую очередь, конечно же, строптивый нрав.
Наш герой очень болезненно реагировал на любые попытки начальства ограничить "вольности" пажей. Попыток таких было, в общем, немного, времена стояли более-менее либеральные. Но Петр Алексеевич очень болезненно ощущал малейшие намеки на ущемление в правах. Неудивительно, что он был одним из коноводов любых акций протеста.
К примеру, ротный командир Федор Кондратьевич фон Бревен однажды взял себе за правило присутствовать в классе при самостоятельной подготовке пажей. Тогда именно Кропоткин встал и громко заявил: "Тут место инспектора классов, а не ротного командира!"
За что, конечно, был посажен в карцер.
Правда, в карцере не растерялся, и унынию не предавался. Наоборот - решил использовать свалившееся на него свободное время с толком. Как именно? Ну, например, научиться выть и лаять по-собачьи - мало ли что в жизни пригодится. И действительно - пригодилось. Впоследствии, когда Кропоткин перемещался в лодке по реке в полнейшей темноте, он так определял наличие населенных пунктов: полает и прислушается. Где другие собаки ответят - там и жилье.
А из карцера Кропоткина выпустили раньше срока - испугались, что сходит с ума.
Впрочем, не один только строптивый нрав определяет личность нашего героя. Это и пытливый ум, и непоседливость, и обостренное чувство справедливости, и, не в последнюю очередь, самозабвенное увлечение географией. Благо, в Пажеском корпусе были возможности для ее развития.

* * *
На летних вакациях Кропоткин произвел первое в своей жизни статистическое исследование - на ежегодной ярмарке, проводившейся в селе Никольском. Он подходил к крестьянке, спрашивал: "Как поторговала, бабушка?" Та, например, отвечала: "Грех жаловаться. Что Бога гневить? Почти все продала". В результате из маленьких сумм, помечаемых в записной книжке, складывались десятки тысяч - ярмарочный оборот.
Живая жизнь природы и простых людей была гораздо интереснее, чем лицемерные игры при царском дворе.
Кропоткин писал: "Я уже давно решил, что не поступлю в гвардию и не отдам свою жизнь придворным балам и парадам. Пошлость светской жизни тяготила меня".
Тем более, уже в Пажеском корпусе начали формироваться анархистские взгляды Кропоткина. Начало же было положено во время во время военных учений, когда уставшие, голодные, и к тому же сбитые с толку бессмысленностью всего происходящего воспитанники отказались подчиняться командам самого императора. А ведь многие его искренне любили и боготворили!

* * *
К изумлению самого царя, Кропоткин отказывается от блистательной придворной жизни и уезжает в самые что ни на есть далекие края - в Сибирь. "Тебе не страшно ехать так далеко? - спросил Александр Второй своего камер-пажа Кропоткина". "Нет, я хочу работать, - отвечал девятнадцатилетний придворный. - Проводить реформы, намеченные Вашим Величеством".
Государь на это ничего не возразил. И вскоре писал в письме к брату: "Что, брат, сказать про то, каковой показалось мне Сибирь? Обманула! Ведь с детства учат нас про сибирскую тайгу, про тундры, про степи, и мы при слове "степи" рисуем себе Сахару с ее песками. А тут выходит совсем наоборот. До Тюмени еще и несколько за Тюменью тянутся безотрадные болота: едешь по гати, а кругом густая, высокая трава, но не суйся в нее - сгинешь, так и втянет в тину. По болоту растет мелкий березняк, пересохший большей частью. А за Тюменью начинается благодать, да какая! - чернозем, какого я никогда еще не видал, тучность почвы такая, что трава растет в поле в аршин вышины, да густая такая, что муравью кажись не пролезть, камыши ли в болоте, - так-таки и видна их сила, рослость. А хлеба, овса такие, какие едва ли в Тамбове родятся. Страна богатая..."
Наш герой занимался и военными поручениями, и научными исследованиями. Приходилось выступать в роли секретного разведчика, ездить в Маньчжурию. Авантюризм Кропоткина пришелся очень даже кстати. Однажды, например, один важный чиновник потребовал у Петра Алексеевича паспорт. Скромная бумага впечатления не произвела. "Паспорт должен быть таким!" - сказал чиновник, и продемонстрировал внушительных размеров свиток. "Хорошо, - согласился Кропоткин, - вот мой настоящий паспорт". И развернул перед чиновником полосу "Московских ведомостей".
Но пребывание в Сибири обернулось новой неожиданностью. Кропоткин разуверился в реформах и в самом царе. Он сделался революционером. И, по прибытии в Санкт-Петербург, примкнул к так называемым народникам.
Он писал: "Пять лет, проведенных мною в Сибири, были для меня настоящей школой изучения жизни и человеческого характера. Я приходил в соприкосновение с различного рода людьми, с самыми лучшими и с самыми худшими, с теми, которые стоят на верху общественной лестницы, и с теми, кто прозябает и копошится на последних ее ступенях: с бродягами и так называемыми неисправимыми преступниками. Я видал крестьян в их ежедневной жизни и убеждался, как мало может дать им правительство, даже если оно одушевлено лучшими намерениями… В Сибири я утратил всякую веру в государственную дисциплину: я был подготовлен к тому, чтобы сделаться анархистом".
Зато опыт генерал-губернатора Восточной Сибири графа Николая Муравьева-Амурского привел нашего героя в полный восторг. Николай Николаевич, чтобы реализовать правительственный план по заселению подведомственных территорий, взял, да и освободил тысячу каторжников - по большей части убийц и разбойников - и расселил их в низовьях Амура. Кто был женат - к тому приехали их жены. Для холостых освободил из женской каторжной тюрьмы несколько сотен баб, таких же лиходеек - обвенчал (при этом бабы выбирали себе мужиков, а не наоборот). Сказал им: "С богом, детушки. Вы теперь свободны. Обрабатывайте землю, сделайте ее русским краем, начните новую жизнь".
Опыт губернатора удался. А Кропоткин сделал для себя очередные выводы.

* * *
По возвращении из Сибири Петр Алексеевич вошел пик своей географической карьеры - сибирский опыт вышел очень даже кстати. А открытия, которые ему довелось сделать, были колоссальными. Выяснилось, в частности, что все карты Сибири - врут. На них обозначены одни равнины и практически нет гор. В действительности оказалось плоскогорье с множеством горных хребтов. Кропоткину пришлось перерисовывать все эти карты. Притом часть этих гор Кропоткин видел сам, а часть - вычислил с помощью барометрических и других данных. Тем не менее, его новые карты затем полностью подтвердились. Сам же исследователь был удостоен золотой медали.
Было множество других, не менее значительных находок. Он, к примеру, обнаружил новую, ранее не известную вулканическую область, находящуюся в двух тысячах километров от моря. Это открытие полностью изменило теорию вулканизма.
При этом Кропоткин был классическим самоучкой. Знания в Сибири он брал из книг, что называется, по ходу дела.
Некоторые экспедиции Петр Алексеевич устраивал на собственные деньги. Денег, конечно, было мало. Приходилось отказывать себе абсолютно во всем, питаться одними только сухарями. Оборудование было жалким, да и его не хватало. Однажды, например, в самый ответственный момент сломалась его единственная буссоль.
Петр Алексеевич пишет: "Съемка невозможна, исправить нельзя, нечем вывинтить сломанного штифтика, - жаловался он брату, - приехал домой, горюю. Пробую вывинтить руками, нельзя, клещей нет, вспомнил в эту минуту об отвертке для пистонов, приложил, как раз пришлось, и штифтик вывинтил... Кратер действительно нашел, даже 2... везу шлаки и пр. Определил высоту, срисовал и вернулся".
В дело шло все, что угодно - даже карта, начертанная на бересте, найденная у какого-то тунгуса. Увлечение географией было всепоглощающим.

* * *
К счастью, в Петербурге все это воспринималось как страшный сон. Кропоткин, наконец, уволился с военной службы и поступил в университет. Его выбирают действующим членом Императорского русского географического общества. Между тем, Кропоткин продолжает ездить в экспедиции и делать выдающиеся географические открытия. Он, в частности, предсказал существование целого архипелага, который впоследствии действительно был обнаружен и назван Землей Франца Иосифа.
Не удивительно, что в 1871 году Кропоткин получает лестную телеграмму из Русского географического общества: "Совет просит Вас принять должность секретаря Общества". Кропоткин ответствовал: "Душевно благодарю, но должность принять не могу".
У Кропоткина - новое жизненное увлечение: "Наука - великое дело. Я знал радости, доставляемые ею, и ценил их, быть может, даже больше, чем многие мои собратья... Но какое право имел я на все эти высшие радости, когда вокруг меня гнетущая нищета и мучительная борьба за черствый кусок хлеба?"
В то время жизнь его была гораздо интереснее, чем могли пообещать высоколобые географы. Кропоткин мог пообедать в Зимнем дворце у приятелей по Пажескому корпусу. Затем брал извозчика и отправлялся на Васильевский остров. На окраине столицы он - изящно одетый бородатый молодой человек в очках - заходил в невзрачный дом. Через некоторое время оттуда выходил степенный бородатый крестьянин и направлялся в дом на соседней улице, где за самоваром его ожидали рабочие. Он вел с ними беседы обо всем на свете, порой сообщая о существовании Интернационала рабочих, которые ведут борьбу за свои права.
Подумать только! Князь, самый настоящий князь бегал по столице, обрядившись, как простой крестьянин, а менял внешность где-нибудь в полузаброшенных домах на городских окраинах.
Научная работа постепенно отошла на второй план, однако полностью не забывалась. 21 марта 1874 года Кропоткин сделал сенсационный доклад в Русском географическом обществе. Он утверждал, что некогда земля была покрыта ледниками.
Петр Алексеевич писал: "Мне хотелось разработать теорию о ледниковом периоде, которая могла бы дать ключ для понимания современного распространения флоры и фауны, и открыть новые горизонты для геологии и физической географии".
А на следующий день Кропоткина арестовали - не за ледники, а за участие в тайном кружке.
Как политического узника его определили в Петропавловку. Но сделали некое послабление в режиме - по личному указанию царя Кропоткину дали перо, бумагу и возможность пользоваться книгами. И за два года пребывания в тюрьме Петр Алексеевич перечитал множество книг, написанных на русском, итальянском, немецком и французском, выучил два новых языка - шведский и норвежский, а также составил "Исследования о ледниковом периоде" - фундаментальнейший научный труд, впоследствии легший в основу всей ледниковой теории.
А в 1876 году Петр Алексеевич бежал.

* * *
Кропоткин был единственным заключенным, которому удалось бежать из Петропавловской тюрьмы за всю многовековую историю ее существования. А не нашли его благодаря тому, что сразу же после побега Петр Алексеевич предложил обмыть это событие в дорогом ресторане. Расчет его был верен - полицейские искали беглеца во всех мыслимых и не мыслимых местах, но только не в фешенебельной ресторации Додона.
Кропоткин, между тем, спешил в Швейцарию. Юрские горы притягивали его как магнит. В маленьких городках, рассеянных по горным склонам, трудились бывшие соратники: рабочие-часовщики, французские эмигранты - участники Парижской Коммуны. Все они были анархистами.
Летом 1881 года Юрская Федерация делегировала Кропоткина на Международный конгресс анархистов, проходивший в Лондоне. Его выступление вылилось в ряд смелых мыслей: о стремлении современного общества к самоорганизации, к образованию всевозможных сообществ, независимых от государства, о неизбежности анархизма.
Наш искатель приключений времени даром не терял. Он издает анархистские газеты "Бунтовщик" и "Свобода", пишет книги "Речи бунтовщика", "Хлеб и воля", "Записки революционера". В 1881 году его за революционную работу выгоняют из Швейцарии, а спустя пару лет, уже во Франции сажают на пять лет в тюрьму Клерво - за причастность к местным анархистам, баловавшимся террористическими актами. Правда, поговаривали, что на самом деле князь Кропоткин не был к ним причастен. Какова действительность? Бог весть. Ведь настоящие подпольщики не оставляют дневниковых записей.
Но Кропоткин не забрасывает и исследовательскую работу - ездит в экспедиции в Канаду, избирается членом Британской научной ассоциации. И все меньше стирается грань между естественными науками и политикой. Это видно даже в названиях его научных трудов: "Взаимопомощь среди людей и животных", "Современная наука и анархия".
Главное - именно за границей окончательно сформировалось мировоззрение Кропоткина - нужно любить природу и любить людей и, по возможности, не вмешиваться в естественное развитие и того, и другого.
Жилище же изгнанника Кропоткина способно было поразить воображение: "Дом Кропоткина в Брайтоне походил на настоящий Ноев ковчег: кого-кого тут только не бывало?! Революционер-эмигрант из России, испанский анархист из Южной Америки, английский фермер из Австралии, пресвитерианский священник из Шотландии, знаменитый ученый из Германии, либеральный член Государственной думы из Петербурга, даже бравый генерал царской службы - все сходились в доме Кропоткина по воскресеньям для того, чтобы засвидетельствовать свое почтение хозяину и обменяться с ним мнением по различным вопросам. Эта крайняя пестрота собиравшегося у Кропоткина общества объяснялась, конечно, прежде всего мировой известностью старого революционера и огромным разнообразием его интересов".

* * *
Суть же учения Кропоткина была, в общем, проста. И вместе с тем, его попытка обосновать анархизм, как развернутое мировоззрение, единственная в своем роде. Кропоткин призывал учиться у природы. Так как в природе нет власти, ее не должно быть и в обществе, - утверждал он. Природа устроена по принципу равновесия малых частиц. Коммунистическое общество имеет такое же построение – федеративный союз самоуправляющихся единиц. Его жизнедеятельность обеспечивает стремление людей к взаимопомощи. Как биолог, Кропоткин доказывает, что взаимопомощь такой же естественный закон природы, как и взаимная борьба, более того – он настаивает, что это наиболее сильный инстинкт. Отсюда следовало, что порочна не человеческая природа, а социальная система.
Кропоткин разъяснял: "Нам возражают, что, когда мы требуем уничтожения государства и всех его органов, мы мечтаем об обществе, состоящем из людей лучших, чем те, которые существуют в действительности. Тысячу раз нет. Но власть портит даже самых лучших людей. Они утрачивают способность самостоятельно мыслить и действовать".
Изгнание закончилось лишь в 1917 году. Керенский предложил Кропоткину любой, на выбор, министерский пост в правительстве. Кропоткин возразил в том духе, что считает ремесло дворника или же чистильщика сапог более честным и полезным, нежели служба государству. Как-никак, Петр Алексеевич был все же анархист.
А после был октябрь. И настороженность Кропоткина переросла в отчетливое неприятие всего, происходящего вокруг. Как и до революции, Петр Алексеевич был вхож в самую что ни на есть власть. Так же как с Александром он мог запросто встречаться с Лениным. И говорил ему что думал:"Если б даже диктатура партии была подходящим средством, чтобы нанести удар капиталистическому строю (в чем я сильно сомневаюсь), то для создания нового социалистического строя она безусловно вредна. Нужно, необходимо местное строительство, местными силами, а его нет... совершаются самые грубые ошибки, за которые приходится расплачиваться тысячами жизней и разорением целых округов".
Кропоткин отказался жить в столицах - выбрал подмосковный город Дмитров. Именно из Дмитрова Кропоткин ездил на аудиенции к главе нового государства. Потому что в Петербурге и в Москве было и голодно, и неуютно. К тому же очень явственно виделись перемены, о которых наш герой якобы говорил Плеханову: "Неужели для этого я всю жизнь работал над теорией анархизма?"
Он жил в доме "бывших Олсуфьевых", писал свой фундаментальный труд под названием "Этика", встречался с "болотниками" (членами Комиссии по изучению болот). Кроме того, его заинтересовал дмитровский ландшафт. А продолжительные прогулки и наблюдения вдохновляли на написание еще одной работы - "Ледниковый и озерный периоды". Кроме того, Кропоткин помогал местному краеведческому музею. Писал: "Вчера я выступал здесь на учительском съезде. Стремятся уничтожить наш… краевой музей, и я говорил о том, какую пользу молодые люди, сами добивающиеся образования, находят в таких музейных учреждениях, и рассказал о том, какую роль в моем развитии как естествоиспытателя сыграл Иркутский музей - сперва крошечный, как наш Дмитровский".
Вроде бы участие Кропоткина в действительности помогало сохранению музея.
Сам же Петр Алексеевич чувствовал себя спокойно и уверенно. В бывшем барском доме его сберегала охранная грамота: "Дано сие удостоверение… известному русскому революционеру в том, что советские власти в тех местах Российской Федеративной Советской Республики, где будет проживать Петр Алексеевич Кропоткин, обязаны оказывать ему всяческое и всемерное содействие. Ни его вещи, ни его квартира и всякий живой и мертвый инвентарь… ни в коем случае не подлежат ни конфискации, ни реквизиции…"
Впечатление же на дмитровчан Петр Алексеевич производил великолепное: "Приходил, говорит, без вас старичок, спрашивал вас - такой хороший старичок, чистенький, такой легонький, ну прямо святой старичок. Я сказала ему, что вас нет, - ну, говорит, кланяйтесь да скажите, чтоб заходила. Называл он как-то себя, да я забыла. Только уж очень он интересный, ну прямо вот как святой".

* * *
В начале 1921 года Петр Кропоткин заболел. Из Москвы прибыла бригада самых квалифицированных докторов. Но поделать ничего было нельзя - 8 февраля Кропоткина не стало.
Было ли это акцией тихого устранения столь неудобного для власти оппонента? Никаких свидетельств этому не существует. Разве что понимание того, что смерть Кропоткина явилась очень даже кстати большевистской власти. И странный факт - еще за день до этой смерти председатель исполкома Дмитровского Совета отправил в Москву телеграмму с требованием выслать "гроб с полными принадлежностями".
13 февраля состоялись похороны. На Новодевичье кладбище прибыли из своих тюрем анархисты - их отпустили под честное слово, до двадцати четырех часов. Президиум ВЦИК постановил "предложить ВЧК по ее усмотрению отпустить содержащихся в местах заключения анархистов для участия в похоронах П. А. Кропоткина". И ВЧК согласилось.
Похороны главного русского анархиста вообще сопровождались неожиданным либерализмом. Ленин даже позволил анархистам издать "свою однодневную газету со всеми теми высказываниями, которые они хотели сделать в честь и память своего гениального учителя". И те ее действительно издали - к годовщине смерти Петра Алексеевича.