Красково

Первое упоминание о Краскове относится к 1623 году, но это, по большому счету, ни о чем не говорит. Настоящая слава Краскова началась в конце позапрошлого столетия, когда здешние дачи сделались популярными среди творческих людей.
Один из дачников, некто Пуришев вспоминал: "Это была все более развивавшаяся дачная местность, расположенная неподалеку от Москвы. Там строились уютные деревянные дома, сдававшиеся внаем. Один из таких домиков с садом снимали мои родители. По поселку ходили продавцы с лотком на голове и мелодично восклицали: "Салат, шпинат, картофель молодой, королевские сельдие!" Свои ящики на колесах возили мороженщики. Когда на какой-нибудь даче был семейный праздник или просто собиралось много гостей, они останавливали свои тележки возле дома и услаждали гостей в течение долгого времени различными сортами отменного мороженого. В садоводстве Ильиных можно было приобрести разнообразные цветы и кустарники…бывали у нас и субботники с пением и шутками. Устраивались в духе того времени живые картины. Кстати, замечу, что среди обитателей Краскова встречались любители театра… Перед дачей в саду играли в крокет. Я был изрядным мастером этой игры.
Большое удовольствие мне и моим сверстникам доставляли футбольные состязания, которые разыгрывались на спортивном поле неподалеку от нашего дома. Мы всегда с таким волнением смотрели, как Красково сражается с Малаховкой, Томилиным или Люберцами. Само собой понятно, что все мы были горячими патриотами Краскова, тем более что летом в Краскове жили футболисты лучшей московской команды "Замоскворецкий клуб спорта"…
Было у жителей Краскова хорошее купание в реке Пехорке, которая еще не была отравлена ядовитыми промышленными отходами. Особенно любили мы купаться на повороте реки у песчаного холма, к которому нужно было идти мимо сельского кладбища. Однажды на вершине холма я заметил пожилую женщину, которая, перебирая пальцами песок, что-то внимательно рассматривала. Оказалось, что она научный сотрудник московского Исторического музея, производившего в эти дни раскопки на вершине холма. Здесь были найдены остатки доисторического поселения, в том числе остатки керамической мастерской, изготовлявшей глиняную посуду. Наиболее ценные остатки этой посуды были уже увезены в музей, а сотруднице поручили проверить, не осталось ли что-нибудь, заслуживающее внимания, на месте. Она при мне действительно нашла несколько черепков, покрытых архаическим орнаментом, а когда она удалилась, и я подобрал ряд орнаментированных черепков. Так появилась у меня коллекция древнейших керамических фрагментов".
Одним из самых колоритных дачников был молодой еще Владимир Гиляровский. Он писал в своих воспоминаниях: "В 1885 и 1886 годах я жил с семьей в селе Краскове по Казанской дороге, близ Малаховки. Теперь это густонаселенная дачная местность, а тогда несколько крестьянских домов занимали только служащие железной дороги. В те времена Красково пользовалось еще разбойничьей славой, деля ее с соседней деревней Кирилловкой, принадлежавшей когда-то знаменитой Салтычихе. И из Кирилловки, и из Краскова много было выслано крестьян за разбои в Сибирь. Под самым Красковом, на реке Пехорке, над глубоким омутом стояла громадная разрушенная мельница, служившая притоном "удалым добрым молодцам"".
Именно в Краскове зародился сюжет чеховского рассказа "Злоумышленник". Антон Павлович гостил у Гиляровского, они ходили на ту самую Пехорку, и встретили на берегу здешнего крестьянина Никиту Пантюхина по прозвищу Хромой. У Пантюхина была страшная язва на ноге, и он умащивал ее нюхательным табаком. Чехов - по образованию доктор - предложил Пантюхину какую-то мазь, но тот отказался.
Гиляровский писал: "Он ловил карасей и мазал илом свою ужасную ногу. Антон Павлович осмотрел ногу и прописал какую-то мазь; я ее привез, но Никита отказался употреблять лекарство и заявил: - Зря деньги не плати, а что мазь эта стоит - лучше мне отдавай деньгами либо табаку нюхательного купи: табак червяка в ноге ест".
Так вот, этот самый Никита рассказывал, как отвинчивал гайки на железной дороге и использовал их в качестве рыболовных грузил. Как его через те гайки водили к уряднику, но последствий, в том числе судебных, не было. Когда Чехов с Гиляровским стали объяснять Пантюхину, что гайки воровать нехорошо и, более того, опасно, он лишь отговаривался: "Нешто я все гайки-то отвинчиваю? В одном месте одну, в другом - другую... Нешто мы не понимаем, что льзя, что нельзя?"
Именно Пантюхин послужил прообразом Дениса Григорьева, главного героя "Злоумышленника".
А как-то раз Владимир Алексеевич привез сюда, на дачу, чеховского брата Михаила. Привез практически насильно. Михаил Павлович вспоминал: "Встретившись и поговорив на ходу с десятками знакомых, он отправился прямо к отходившему поезду и, бросив меня, вдруг вскочил на площадку вагона в самый момент отхода поезда и стал медленно отъезжать от станции.
- Прощай, Мишенька! - крикнул он мне.
Я побежал рядом с вагоном.
- Дай ручку на прощанье! Я протянул ему руку.
Он схватился за нее так крепко, что на ходу поезда я повис в воздухе и затем вдруг неожиданно очутился на площадке вагона.
Поезд уже шел полным ходом, и на нем вместе с Гиляровским уезжал куда-то и я. Силач увозил меня с собой, а у меня не было в кармане ни копейки, и это сильно меня беспокоило".
Впрочем, все закончилось благополучно: "Подойдя к одному из домиков с палисадником, Гиляровский постучал в окно. Вышла дама с ребенком на руках.
- Маня, я к тебе гостя привел, - обратился к ней Гиляровский.
Мы вошли в домик. По стенам, как в деревенской избе, тянулись лавки, стоял большой стол; другой мебели не было никакой, и было так чисто, что казалось, будто перед нашим приходом все было вымыто.
- Ну, здравствуй, Маня! Здравствуй, Алешка! Гиляровский поцеловал их и представил даме меня.
Это были его жена Мария Ивановна и сынишка Алешка, мальчик по второму году.
- Он у меня уже гири поднимает! - похвастался им Гиляровский.
И, поставив ребенка на ножки на стол, он подал ему две гири, с которыми делают гимнастику. Мальчишка надул щеки и поднял одну из них со стола. Я пришел в ужас. Что, если он выпустит гирю из рук и расшибет себе ею ноги?
- Вот! - воскликнул с восторгом отец. - Молодчина!
Таким образом я нежданно-негаданно оказался на даче у Гиляровского в Краскове.
Я переночевал у него, и Мария Ивановна не отпустила меня в Москву и весь следующий день".
Миша Чехов сделался частым гостем Гиляровских: "Мне так понравилось у них, что я стал приезжать к ним между каждых двух экзаменов. В один из дней, когда я гостил в Краскове, Гиляровский вдруг приехал из Москвы с громадной вороной лошадью. Оказалось, что она была бракованная, и он купил ее в одном из полков за 25 рублей. Вскоре выяснилось, что она сильно кусалась и сбрасывала с себя седока. Гиляровский нисколько не смутился этим и решил ее "выправить" по-своему, понадеявшись на свою физическую силу.
- Вот погоди, - сказал он мне, - ты скоро увидишь, как я буду на ней ездить верхом в Москву и обратно.
Лошадь поместили в сарайчике, и с той поры только и стало слышно, как она стучала копытами об стены и ревела, да как кричал на нее Гиляровский, стараясь отучить ее от пороков. Когда он входил к ней и запирал за собой дверь, мне казалось, что она его там убьет; беспокоилась и Мария Ивановна. Гиляровский же и лошадь поднимали в сарайчике такой шум, что можно было подумать, будто они дерутся там на кулачки; и действительно, всякий раз он выходил от своего Буцефала весь потный, с окровавленными руками. Но он не хотел сознаться, что это искусывала его лошадь, и небрежно говорил:
- Так здорово бил ее, сволочь, по зубам, что даже раскровянил себе руки.
В конце концов пришел какой-то крестьянин и увел лошадь на живодерку. Гиляровский потерял надежду покататься на ней верхом и отдал ее даром".
Владимир Алексеевич очень любил эти места. Любовался романтичными руинами чьей-то заброшенной старой усадьбы. Писал: "Странное чувство является при виде развалин дома. Высокие колонны украшают дом, верх которых был увенчан когда-то прекрасной, но уже полуобвалившейся лепниной. Могилой смотрит дом со своими полузабитыми окнами, нежилой черной темнотой…
Отсветы заката нет-нет да и блеснут в уцелевшем осколке богемского стекла, в окнах второго этажа, и исчезнут, и снова та же могила. Из разбитых окон и щелей дощатых колонн то и дело вылетают галки и опять возвращаются в свое гнездо. Даже змеи, злобно шипя, выглядывают из расщелин каменной широкой лестницы, ведущей в сад… А вид на пруды с лестницы восхитительный. Лестница спускается в большой цветник, окруженный кустами дорогих растений… Цветник кончается обрывом, а под ним, как в глубокой пропасти, то отражая светлое небо, то вековые сосны, блестит и чернеется ряд прудов. На среднем пруду круглый островок с руинами когда-то щегольского павильона. Здесь пускались роскошные фейерверки, на этом островке лилось вино рекой и потехи барские придумывались. А за прудами виднеются запущенные роскошные поля. Там во время этих пикников ручьем лился крестьянский пот, под сохой гнулась спина мужицкая, и заскорузлые руки неустанно работали, добывая деньги на эти вина. Павильон разрушился, от барского дома остались одни развалины, а пот мужицкий все льется, заскорузлые руки все добывают деньги".
Прожженный репортер здесь делался сентиментальным.
Бывали здесь и Максим Горький, и другие литераторы. Отдыхала сестра поэтессы Марины Цветаевой Анастасия Цветаева. Одним из колоритнейших красковцев слыл поэт Лиодор Пальмин, автор известного в свое время революционного стихотворения:

Не плачьте над трупами павших борцов,
Погибших с оружьем в руках.
Не пойте над ними надгробных стихов,
Слезой не скверните их прах.
Не нужно ни гимнов, ни слез мертвецам,
Воздайте им лучший почет:
Смелее шагайте по мертвым телам,
Несите их знамя вперед...

Александр Куприн описывал его в таких словах: "Я и теперь совершенно точно припоминаю эту характерную физиономию: яйцевидное лицо, все изрытое оспой и постоянно склоненное набок, жиденькая, беспорядочная, трясущаяся бороденка песочного цвета, длинный нос, подслеповатые глаза и высокий конический лоб, по обе стороны которого падали на плечи прямые редкие волосы. Он никогда не присаживался и постоянно ходил по комнате из угла в угол, причем так широко и смешно расставлял свои кривые ноги, как будто бы находился на палубе корабля во время бури".
Пальмин был неравнодушен к рюмке. Гиляровский вспоминал: "Мы жили целое лето на даче под Москвой, в Краскове, я на одном конце села, а он (Пальмин) на другом, рядом с трактиром. Иногда, когда он у меня изредка засидится, подвыпьет, это бывало к полуночи, то я шел его проводить... Жена всегда ждет его, ругает, не стесняясь при мне: опять напился. А сама уже тащит на стол угощенье и ставит три рюмки или три стакана - сама любила выпить и угостить. "Вы вот коклетку скушайте", - уговаривает она меня. "Сколько раз тебе говорю: не коклетку, а котлетку..." "Вот если бы я тебе из кота ее сжарила, тогда котлета. А это, небось, говядина""
Чехов же писал о Пальмине: "Он был благороден душой и сострадателен. Это был высокоталантливый, но совершенно уже опустившийся человек".
Славилась на всю окрестность здешняя лечебница. Еще в 1898 году "Московский листок" сообщал: "На днях в селе Краскове, находящемся близ полустанка "Малаховка", была совершена закладка больницы, сооружаемой потомственным почетным гражданином М. А. Кандыриным в память своей супруги Марии Сергеевны, скончавшейся здесь же на, даче в прошлом году. Больница будет помещаться на Красковском шоссе, в деревянном, крытом железом здании, она будет устроена на пять коек... Длина здания будет 12 сажень и ширина - 4 сажени. Рядом с больничными палатами будет находиться амбулатория для приходящих больных и помещение для акушерки-фельдшерицы. При здании больницы отдельно будут устроены кухня и прачечная. Местность для устройства этой больницы, в количестве одной десятины, пожертвована местным помещиком князем Оболенским и крестьянами. Первые камни были положены: настоятелем церкви села Краскова отцом Смирновым, устроителем больницы М. А. Кандыриным, его родными и представителями от земства".
Мария Сергеевна Кандырина скончалась двумя годами раньше в соседней Малаховке. По мнению вдовца, главной причиной было отсутствие поблизости нормальных медицинских учреждений.
А в 1919 году именно на красковской даче разместилась база анархистов, которые подготовили взрыв в Москве, в Леонтьевском переулке. Там 25 сентября проходило собрание московских агитаторов, пропагандистов и лекторов. Руководил им лично В. Загорский, секретарь Московского комитета партии большевиков. Бомба была брошена в открытое окно.
Последствия были чудовищными. "Правда" писала: "Жуткую картину разрушения представляет собою этот дом после взрыва. Фасадная часть, выходящая в Леонтьевский переулок, сравнительно мало пострадала, хотя и здесь выбиты все стекла, местами вырваны рамы, сорваны двери и у наружной стены дома целые кучи мелкого битого стекла.
Сравнительно мало пострадала и широкая лестница, ведущая из фасадного вестибюля наверх, но зато в задней половине дома и наверху почти ничего не осталось целым.
В полу большого зала зияет пробитая бомбой громадная брешь, аршина 4 в ширину. Какова была сила взрыва, можно судить по тому, что в полу оказались переломанными две толстые балки… Вся задняя часть дома вывалена в сад вместе с отброшенной туда железной крышей".
Даже не верится, что все это готовилось на одной из уютных красковских дач.
В наши дни здесь расположены две, так сказать, официальные достопримечательности - усадьба Трубецких "Красково-Богородское" (точнее, то, что от нее осталось - главный дом сгорел в 2011 году) и Владимирский ампирный храм, построенный в 1832 году по проекту архитектора Т. Шестакова. Но главное, конечно, атмосфера. Она, к счастью, сохранилась.
 
Из книги "Вокруг Москвы". Просто нажмите на обложку.