Костромской театр: история с курьезами

Здание костромского театра, хотя и выглядит более-менее современным, было выстроено в середине девятнадцатого века. Ранее же театр располагался в помещении, отнюдь не предназначенном для постановки пьес. Зато был весьма колоритен.

Алексей Писемский рассказывал о нем в автобиографическом романе "Люди сороковых годов": "Надобно сказать, что театр помещался не так, как все в мире театры - на поверхности земли, а под землею. Он переделан был из кожевенного завода, и до сих пор еще сохранил запах дубильного начала, которым пропитаны были его стены. Посетителям нашим, чтобы попасть в партер, надобно было спуститься вниз по крайней мере сажени две. Когда они уселись наконец на деревянные скамейки, Павел сейчас понял, где эти ложи, кресла, занавес. Заиграла музыка. Павел во всю жизнь свою, кроме одной скрипки и плохих фортепьян, не слыхивал никаких инструментов; но теперь, при звуках довольно большого оркестра, у него как бы вся кровь пришла к сердцу; ему хотелось в одно и то же время подпрыгивать и плакать. Занавес поднялся. С какой жадностью взор нашего юноши ушел в эту таинственную глубь какой-то очень красивой рощи, взади которой виднелся занавес с бог знает куда уходящею далью, а перед ним что-то серое шевелилось на полу - это была река Днепр!

Вышел Видостан, в бархатном кафтане, обшитом позументами, и в шапочке набекрень. После него выбежали Тарабар и Кифар. Все эти лица мало заняли Павла. Может быть, врожденное эстетическое чувство говорило в нем, что самые роли были чепуха великая, а исполнители их - еще и хуже того. Тарабар и Кифар были именно те самые драчуны, которым после представления предстояло отправиться в часть. Есть ли возможность при подобных обстоятельствах весело играть!

Занавес опустился. Плавин (это решительно был какой-то всемогущий человек) шепнул Павлу, что можно будет пробраться на сцену; и потому он шел бы за ним, не зевая. Павел последовал за приятелем, сжигаемый величайшим любопытством и страхом. После нескольких переходов, они достигли наконец двери на сцену, которая оказалась незатворенною. Вошли, и боже мой, что представилось глазам Павла! Точно чудовища какие высились огромные кулисы, задвинутые одна на другую, и за ними горели тусклые лампы, - мелькали набеленные и не совсем красивые лица актеров и их пестрые костюмы. Посредине сцены стоял огромный куст, подпертый сзади палками; а вверху даже и понять было невозможно всех сцеплений. Река оказалась не что иное, как качающиеся рамки, между которыми было большое отверстие в полу. Павел заглянул туда и увидел внизу привешенную доску, уставленную по краям лампами, а на ней сидела, качалась и смеялась какая-то, вся в белом и необыкновенной красоты, женщина... Открытие всех этих тайн не только не уменьшило для нашего юноши очарования, но, кажется, еще усилило его; и пока он осматривал все это с трепетом в сердце - что вот-вот его выведут, - вдруг раздался сзади его знакомый голос:

- Здравствуйте, барин!

Павел обернулся: перед ним стоял Симонов с нафабренными усами и в новом вицмундире.

- Ты как здесь? - воскликнул Павел.

- Я, ваше высокородие, завсегда, ведь, у них занавес поднимаю; сегодня вот с самого обеда здесь... починивал им тоже кое-что.

- Что же ты нанимаешься, что ли?

- Нет, ваше высокородие, так, без платы, чтобы пущали только - охотник больно я смотреть-то на это!

Плавин все это время разговаривал с Видостаном и, должно быть, о чем-то совещался с ним или просил его.

- Хорошо, хорошо, - отвечал тот.

- Господа публика, прошу со сцены! - раздался голос содержателя.

Павел почти бегом бросился на свою скамейку. В самом начале действия волны реки сильно заколыхались, и из-под них выплыла Леста, в фольговой короне, в пышной юбке и в трико. Павел сейчас же догадался, что это была та самая женщина, которую он видел на доске. Она появлялась еще несколько раз на сцене; унесена была, наконец, другими русалками в свое подземное царство; затем - перемена декорации, водяной дворец, бенгальский огонь, и занавес опустился. Надо было идти домой. Павел был как бы в тумане: весь этот театр, со всей обстановкой, и все испытанные там удовольствия показались ему какими-то необыкновенными, не воздушными, не на земле (а как и было на самом деле - под землею) существующими - каким-то пиром гномов, одуряющим, не дающим свободно дышать, но тем не менее очаровательным и обольстительным!"

Очаровательно! Пленительно! Однако же не современно. Требовалась новая постройка, выполненная специально для сценических нужд.


* * *

Дела шли с переменным успехом. С. М. Чумаков вспоминал: "Театр на Павловской улице принадлежал городскому самоуправлению и ежегодно сдавался какому-нибудь провинциальному антрепренеру, который обязывался составить соответствующую труппу. Сдавался театр бесплатно, а за вешалку антрепренер должен был уплачивать за сезон тысячу пятьсот рублей. Обычно труппы были неважного, второсортного состава, и сезон, как правило, кончался дефицитом, поэтому антрепренер удирал из города за несколько дней до конца сезона. Последние представления были на Масленице, а Великим постом театр бывал закрыт, изредка бывали отдельные гастроли заезжих актеров, например братьев Адельгейм, или какая-нибудь лекция. Заезжали в Кострому и такие "знаменитости", как "трансформатор" Франкарди, дававший представления один, путем моментального переодевания, приезжал придворный фокусник шаха персидского Роберт Кенц и ряд других.

В театре перед каждым актом обязательно играл струнный оркестр под неизменным управлением дирижера Сахарова, игравшего одновременно на первой скрипке. Так как никакой механизации на сцене не было, антракты продолжались убийственно долго, не менее получаса, во время которых публика прогуливалась в зале на бельэтаже, слонялась по коридорам, а частью заходила в буфет, где подавалось пиво и спиртные напитки, а также была легкая закуска. Зачастую представления кончались в час ночи.

Обычно в театре бывало много пустых мест, и только в бенефисах ведущих актеров театр заполнялся более чем на три четверти. Кроме платных мест были и бесплатные: одна ложа предоставлялась театральной комиссии, избиравшейся городской думой из числа ее гласных, ложа для губернатора, кресла во втором ряду для полицмейстера и жандармского полковника и один стул в последнем ряду для дежурного полицейского околоточного или участкового пристава…

Помимо городского театра, труппа, согласно заключаемому договору, должна была каждое воскресенье давать спектакль по удешевленным ценам в Народном доме, который помещался на Власьевской улице и имел небольшую сцену и зрительный зал; на неделе он обычно использовался для разных лекций и любительских спектаклей".

А в 1907 году здешний театр сделался вдруг одним из лучших в государстве. "Поволжский вестник" без сомнения противопоставлял его другим российским труппам: "[Всюду] антрепренер большею частию заботился только о том, как бы взять артистов ценою подешевле, не думая вовсе, каков ансамбль, соответствует ли обстановка замыслу автора, правильно ли поняты главными артистами их ответственные роли, а о второстепенных артистах и говорить нечего, они уже заведомо ни ходить, ни стоять на сцене не умеют. И вот, собравши таких артистов, не только не соединенных между собой никакой общей идеей, но различных по образованию, по развитию, не имеющих общего плана, не заинтересованных в деле, которому служат, антрепренер заваливает их непосильной работой, платя им в то же время гроши. При таком порядке вещей какой же может быть разговор о служении искусству, здесь только и остается зазывать публику широковещательными афишами и ставить пиэсы, рассчитанные на низменные инстинкты толпы… Театральное дело, как и все в России, требует обновления, и начало этому обновлению положил Московский художественный театр, поставивший своей задачей давать зрителям целостность впечатлений, господство ансамбля над обработкою отдельных ролей, верность жизненной правде и исторической эпохе… Товарищество, снявшее на два будущие сезона костромской театр, состоит из артистов, не только учеников, но и убежденных последователей идеалов художественного театра, поэтому можно надеяться, что костромской театр будет служить именно тем целям, которых от него вправе ожидать современное общество".

Надежды, в общем, оправдались.

Примой той волшебной труппы был питерский актер Николай Федорович Чалеев, более известный современникам под псевдонимом Костромской. Он настолько любил здешний край (откуда, кстати, были родом его предки), что взял себе подобный негламурный псевдоним. В то время, как актеры в большинстве своем придумывали для сценического имени что-нибудь звучное, напыщенное, стать просто Костромским было поступком. Впрочем, не оставаться же ему Чалеевым, это же и вовсе ни в какие рамки.

Костромичи, конечно, были ему крайне благодарны за такой поступок. Пресса писала, что его любили "одинаково все; как и товарищи по профессии, так и вся публика, которая всегда встречала Николая Федоровича на сцене шумными аплодисментами".

Пресса была костромская, под названием "Поволжский вестник". И с особой теплотой она описывала первый спектакль сезона 1908 - 1909 годов: "Художественные декорации… богатая обстановка, кропотливая режиссерская работа, - все это дополняло друг друга. Чувствовалась опытная рука руководителя. Павильон сменялся другим, третьим. Нам казалось, что г. Костромской захотел показать сразу все, что есть лучшего, да оно и понятно: ведь первый спектакль - это смотр, с одной стороны, обстановки, режиссерской работы, с другой - это программный спектакль всего сезона".

Словом, городу с Костромским несказанно повезло.


* * *

Вскоре после революции произошел курьез. В Петрограде были голод и дороговизна, осложнившиеся недостатком топлива. И на сезон 1919 - 1920 годов в Кострому, как в место более спокойное, дешевое и хлебное временно перебрался питерский Малый академический театр.

Не учли одного - костромской театрал знает толк. И в результате, когда кончился сезон, костромичи решили не пускать академический театр обратно в Петроград. Силком, конечно, не задерживали, но всерьез ходатайствовали перед Центротеатром с тем, что не хотят расставаться с полюбившейся труппой и просят соответствующим образом распорядиться.

По тем временам, между прочим, могло и сработать. Однако, не выгорело.

Впрочем, курьезы случались и при старом режиме. Однажды, например, весь город разукрасили афиши: "Айседора Дункан". Конечно, все билеты в одночасье раскупили.

Каково же было удивление публики, когда на сцену вышла никому не известная женщина и принялась весьма посредственно выделывать элементарные телодвижения. Костромичи зашикали, начали вскакивать, ругаться и требовать деньги обратно.

Вмешалась полиция. Казалось, бы, что с самозванки и вправду удержат незаконно полученный сбор. Да не тут-то было - она предъявила афишу, где над словами "Айседора Дункан" было меленьким шрифтом написано: "Александра Иванова - ученица".

Пришлось отпустить ее с миром.

Зато Екатерина Васильевна Гельцер, известнейшая балерина была настоящая: "В 1915 году в Костромском театре зимой был дан вечер с участием балерины Гельцер. Во время ее выступления произошел следующий редкий случай. Исполнив первую часть какого-то бравурного марша, она, Гельцер, должна была начать вторую часть, находясь в глубине сцены, у задника. И вот, встав в позу с поднятой для первого шага ногой, она застыла в этом положении, так как пианист прекратил игру. Оказалось, что следующая страница нот пропала. Простояв несколько мгновений в неподвижности, Гельцер бросилась за кулисы, где стоял рояль, и в первых рядах партера были четко слышны все самые отборные ругательства. Через минуту она выпорхнула из-за кулис и продолжила исполнение следующего номера с небесной улыбкой на устах".


* * *

Кстати, здание театра было первым в городе, в котором зажегся электрический свет.

Современник вспоминал: "Городской театр примерно до 1898 года освещался керосиновыми лампами, большое количество которых стояло около самого барьера сцены перед оркестром. Если же по ходу пьесы надо было сделать темноту, рабочие сцены поднимали с шумом и грохотом железные листы, прикрывая ими лампы. Электрического освещения в городе не существовало. Только на фабриках и заводах были сделаны самостоятельные электроустановки небольшой мощности.

В последние годы XIX века город возвел небольшую пристройку к театру, установив в ней дизельный двигатель и динамомашину. Эта электроустановка просуществовала до 1812 года, до момента ввода в действие новой электростанции, устроенной городом недалеко от заставы на Молочной горе".

Не дом губернатора, не купеческий особняк, а именно театр. Это о чем-то говорит.

 
Подробнее об истории города  - в историческом путеводителе "Кострома. Городские прогулки". Просто нажмите на обложку.