Ресторан для советской богемы

В доме № 7/9 по Воротниковскому переулку, в подвале располагался кооператив "Труженик искусства". Здесь же, но со стороны Старопименовского переулка находился ресторан одного из подразделений этого кооператива - Клуба театральных работников.

Борис Михайлович Филиппов, основатель, вспоминал: "Ресторан клуба ТР возглавлялся энтузиастом заведения, любимцем всех муз Я. Д. Розенталем, прозванным актерами Бородой: обильная растительность, окаймлявшая его восточное лицо, вполне оправдывала это. По воспоминаниям друзей и знакомых легендарного бессменного директора, проработавшего десять лет в ресторане до самой войны, он имел внушительный рост, представительную внешность, густую черную ассирийскую, конусом, большую, по грудь, бороду".

Эта московская знаменитость была описана Михаилом Булгаковым в "Мастере и Маргарите" под видом управляющего рестораном в Доме Грибоедова.

О самом же клубе вспоминал артист Н. А. Рыжов: "Сюда вечерами, а иногда и почти ночью, после спектаклей, на уютный огонек приходили отдохнуть, посидеть с друзьями, наконец, просто поужинать артисты разных театров, писатели, художники, композиторы. Частыми гостями "Кружка" бывали А. Толстой, В. Вересаев, К. Юон, Л. Утесов, И. Грабарь, архитектор А. Щусев и много других людей - ярких, талантливых, самобытных… Часто приходил громадный, красивый, неповторимый Владимир Маяковский. Он с увлечением играл на билльярде, читал громовым голосом свои новые стихи, растроганно слушал, как за своим столиком М. Климов и И. Москвин мягко и душевно пели старинные русские и цыганские романсы под аккомпанемент прекрасного актера и изумительного гитариста А. Сашина-Никольского".

Действительно, особенно блистал Владимир Маяковский. Сочинил девиз для клуба, который клубная администрация вывесила над входом:


Запомни истину одну:

Коль в клуб идешь - бери жену!

Не подражай буржуям -

Свою, а не чужую.


А как-то раз, когда к Владимиру Владимировичу подошел один из почитателей его таланта и начал говорить положенные в таких случаях приятные слова, тот перебил поклонника:

- Я это все про себя и так знаю. И к тому же, я сейчас занят, меня ждут. А если уж вам очень хочется меня похвалит, скажите, пожалуйста, все это вот тому старичку.

- Зачем, - опешил поклонник.

- Я хочу жениться на его дочери. Она уже поняла, что я гениальный поэт, а он все еще сомневается.

А жена Михаила Булгакова Любовь Евгеньевна Белосельская-Белозерская (прозванная богемными остроумцами Белорусско-Балтийской) писала в своих мемуарах: "В те годы мы часто ездили в "Кружок" - клуб работников искусств в Старопименском переулке.

Почти каждый раз за одним и тем же столиком восседал Демьян Бедный, очень солидный, добротно сколоченный человек. В жизни не сказала бы, что это поэт. Скорее можно было представить себе, что это военный в генеральском чине.

В бильярдной зачастую сражались Булгаков и Маяковский, а я, сидя на возвышении, наблюдала за их игрой и думала, какие они разные. Начать с того, что Михаил Афанасьевич предпочитал "пирамидку", игру более тонкую, а Маяковский тяготел к "американке" и достиг в ней большого мастерства. Думаю, что никакой особенной симпатии они друг к другу не питали, но оба держались корректно, если не считать того, что Михаил Афанасьевич терпеть не мог, когда его называли просто по фамилии, опуская имя и отчество. Он считал это неоправданной фамильярностью".

Оставил свои мемуары и Сергей Ермолинский, сценарист и приятель Булгакова: "Это было время, думаю, едва ли не самое счастливое в писательской биографии Булгакова. Я подчеркиваю - счастливое, хотя это может показаться неожиданным. Ведь именно тогда на него обрушился, как я уже говорил, буквально шквал самой грубой критики. К его имени прилепили, как каинову печать, обобщающее словцо — булгаковщина. Но ведь при всем накале этого шквала, при всем нервном напряжении, какое ему пришлось вынести, — он жил! Он находился в центре кипучих театральных битв! Он действовал! Он боролся! Он был "на коне"! Он был в славе! Когда он приходил поужинать в "Кружок", где собирались писатели и актеры (как нынче в Доме литераторов или в Доме актера), его появление сопровождалось оживленным шепотом. К нему, услужающе юля, подбегал тапер и тотчас, поспешив, возвращался к роялю и отбарабанивал понравившийся Булгакову модный фокстротик (кажется, "Аллилуйя"). Если в бильярдной находился в это время Маяковский и Булгаков направлялся туда, за ним устремлялись любопытные. Еще бы - Булгаков и Маяковский! Того гляди разразится скандал.

Играли сосредоточенно и деловито, каждый старался блеснуть ударом. Маяковский, насколько помню, играл лучше.

- От двух бортов в середину, - говорил Булгаков.

Промах.

- Бывает, - сочувствовал Маяковский, похаживая вокруг стола и выбирая удобную позицию. - Разбогатеете окончательно на своих тетях манях и дядях ванях, выстроите загородный дом и огромный собственный бильярд. Непременно навещу и потренирую.

- Благодарствую. Какой уж там дом!

- А почему бы?

- О, Владимир Владимирович, но и вам клопомор не поможет, смею уверить. Загородный дом с собственным бильярдом выстроит на наших с вами костях ваш Присыпкин.

Маяковский выкатил лошадиный глаз и, зажав папиросу в углу рта, мотнул головой:

- Абсолютно согласен.

Независимо от результата игры прощались дружески. И все расходились разочарованные".

А вот одно из здешних выступлений Маяковского (по воспоминаниям карикатуриста Бориса Ефимова): "Последний раз, и это никогда не забудется, я слышал Маяковского на открытии "Клуба мастеров искусств" в Старопименовском переулке. На этот вечер собралась, как говорится, "вся Москва", выступления. Один за другим из-за столиков поднимались на маленькую эстраду популярные артисты, пели, играли, декламировали, произносили шуточные экспромты.

И вдруг раздались голоса:

- Маяковский! Просим выступить Маяковского!

Все взоры устремились на поэта, сидевшего за одним из столиков с М. Яншиным и В. Полонской. Крики усилились, многие начали стоя аплодировать. Маяковский сумрачно улыбнулся, тяжело поднялся и как бы нехотя, медленно стал пробираться через переполненный зал, пожимая по пути руки знакомым и друзьям.

Выйдя на маленькую эстраду, большой, почти упираясь головой в низкий потолок, он на минуту задумался, провел рукой по темной волне густых красивых волос и сказал:

- Я прочту вступление к моей новой поэме "Во весь голос".

Маяковский вынул из кармана небольшую записную книжку, раскрыл ее, заложил пальцем и, не заглядывая в нее, сказал:

- Уважаемые товарищи потомки!

Вначале показалось, что читается что-то смешное, сатирическое. На многих лицах появились улыбки. Но скоро все почувствовали, что в легкую, беззаботную атмосферу вечера вошло что-то значительное, вдохновенное, огромное... Стихи, словно отлитые из металла, ширились, росли, заполняли зал, окатывали, как мощный прибой, проникали в душу. Впервые коснулись нашего слуха железные строки, знакомые теперь, каждому грамотному человеку:


Мой стих тр-рудом

громаду лет пр-рорвет

и явится

весомо,

грубо,

зримо,

как в наши дни

вошел водопровод,

сработанный

еще р-рабами Р-рима...


Все мы слушали, буквально затаив дыхание, с каким-то стесненным сердцем, целиком во власти этой неукротимой поэтической силы.

И как крылатое предвидение, как возвышенный реквием, как могучий симфонический финал прозвучала последняя часть вступления и заключительное:


Я подыму,

как большевистский партбилет,

все сто томов

моих

партийных книжек.


Все стоя рукоплескали. Ни на кого не глядя, с особенно сурово обозначившейся вертикальной морщиной между бровей, он вернулся на свое место. После него никто больше не стал выступать.

Это было 25 февраля 1930 года. За 48 дней до смерти поэта".