Исполинская часовня

Собор Покрова, что на Рву (храм Василия Блаженного) (Красная площадь) построен в 1561 году по проекту архитекторов Бармы и Постника Яковлева.


Этот храм - один из самых старых в городе Москве. Он был построен по велению самого Ивана Грозного в честь взятия русскими войсками города Казани. Правда, поначалу храм был белоснежным, с золотыми куполами. Только в семнадцатом столетии ему придали современный, пестрый вид, после чего облик собора только выиграл.

Строительство, что называется, овеяно легендами - как, впрочем, многое, происходившее в эпоху Грозного царя. Толком не известно даже то, кто именно построил этот храм. По одним сведениям это были два архитектора - Постник Яковлев и Барма. А по другим - всего лишь один, некий Барма, прозванный за скромный образ жизни Постником.

В 1552 году, сразу же после взятия Казани Иван Грозный повелел: "Делати церковь обетная еже обещался во взятие Казанское Троицу и Покров и семь приделов".

Царь, якобы, распорядился, чтобы авторы (или же автор?) выстроили церковь, равной которой нет на свете. И когда они закончили работу, пригласил их и спросил - способны ли они построить церковь еще лучше этой. Те, рассчитывая на повторный выгодный заказ, сказали, что способны. Тогда царь ослепил архитекторов.

Документальных подтверждений этой выходки Ивана Грозного не существует - только лишь, легенда. Но очень уж это в характере царя. И, как говориться, если бы такого события не было, его следовало бы придумать.

Вот и придумали (а может быть, и вправду, было?). И подхватили, и вошло это в поэзию, в фольклор - куда только возможно.

Самое же знаменитое произведение на этот счет - баллада Дмитрия Кедрина "Зодчие":


А как храм освятили,

То с посохом,

В шапке монашьей,

Обошел его царь -

От подвалов и служб

До креста.

И, окинувши взором

Его узорчатые башни,

"Лепота!" - молвил царь.

И ответили все: "Лепота!"


И спросил благодетель:

"А можете ль сделать пригожей,

Благолепнее этого храма

Другой, говорю?"

И, тряхнув волосами,

Ответили зодчие:

"Можем!

Прикажи, государь!"


И ударились в ноги царю.

И тогда государь

Повелел ослепить этих зодчих,

Чтоб в земле его

Церковь

Стояла одна такова,

Чтобы в Суздальских землях

И в землях Рязанских

И прочих

Не поставили лучшего храма,

Чем храм Покрова!


Соколиные очи

Кололи им шилом железным,

Дабы белого света

Увидеть они не могли.

И клеймили клеймом,

Их секли батогами, болезных,

И кидали их,

Темных,

На стылое лоно земли.


И в Обжорном ряду,

Там, где заваль кабацкая пела,

Где сивухой разило,

Где было от пару темно,

Где кричали дьяки:

"Государево слово и дело!"-

Мастера Христа ради

Просили на хлеб и вино.


И стояла их церковь

Такая,

Что словно приснилась.

И звонила она,

Будто их отпевала навзрыд,

И запретную песню

Про страшную царскую милость

Пели в тайных местах

По широкой Руси

Гусляры.


Особенное же значение той балладе придавало то, что Кедрин написал ее в 1938 году, когда затрагивать такие темы было, мягко говоря, небезопасно. Однако же, в случае с Кедриным, все обошлось.

Кстати, этот храм - в действительности даже и не храм, а всего-навсего часовня. Внутри практически нет места для молящихся - таинственные узенькие лестницы, тесные галерейки, переходики. Замысел состоял в том, чтобы молящиеся размещались на громадной Красной площади, а в самом соборе только велась служба.

Пространство же вокруг этого храма сразу сделалась московской биржей бесприходных батюшек. Как правило, нетрезвые и опустившиеся, они толпились в ожидании заказа - что-нибудь освятить, кого-нибудь отпеть или же окрестить. Брали эти батюшки гораздо меньше, чем приличные, из храма. Разумеется, в клиентах дефициту не было.


* * *

В 1588 году к храму пристроили новый придел - в честь Василия Блаженного, самого знаменитого московского юродивого, которого здесь же захоронили. Жизнь его была своего рода воплощением юродства. Василий славился на всю страну. Он в любой мороз ходил босым, носил одну лишь драную рубашку. Мог исцелять, предсказывать, творить другие чудеса. Не боялся говорить царям всякие нелицеприятные слова, частенько осуждая их деяния. И ни разу он не был за это наказан. Ведь считалось, что Василий - божий человек, и обижать его - великий грех.

По преданию, как-то после литургии блаженный подошел к Ивану Грозному и произнес:

- Я знаю, где ты был сейчас.

- Нигде я не был, только в храме, - ответил изумленный царь.

- Нет, ты был в другом месте - на Воробьевых горах, - сказал Василий Блаженный.

Царь Иван действительно на протяжении всей литургии не молился, а придумывал, какой бы себе выстроить дворец на Воробьевых. Он устыдился и стал еще больше считаться с юродивым.

В другой раз во время царского обеда Василий трижды подходил к окну и выливал туда вино.

- Что ты делаешь? - спросил царь.

- Тушу пожар в Новгороде, - ответил юродивый.

Впоследствии выяснилось, что в это время Новгород и вправду загорелся, а жители его встречали босого старика, который ходил по горящему городу и заливал водой пылающие дома. Молитвою Василия Блаженного город удалось спасти от разрушения.

И таких историй - множество.

Не удивительно, что старое название - храм Покрова, что на Рву - постепенно уступило место новому - храм Василия Блаженного. Пушкин же в своем "Борисе Годунове" зашифровал под юродивым Николкой именно этого святого. Действительно, между Борисом Годуновым и юродивым происходит очень характерный диалог:

- Николку маленькие дети обижают... Вели их зарезать, как зарезал ты маленького царевича.

- ...Молись за меня, бедный Николка.

- Нет, нет! нельзя молиться за царя Ирода - Богородица не велит.

И не важно, что к Смутному времени Василий Блаженный скончался. Пушкин, все таки, писал произведение художественное, и мог себе подобное позволить.


* * *

Да что там Пушкин со своим Борисом Годуновым! Василия Блаженного до революции видели в снах! Один из таких своих снов рассказывал писатель А. М. Ремизов: "Толпа, крякнув, осадила, головы обнажились, а на Лобном месте показался маленький человечек: он был в высоких воротничках и смокинге, а голова его была повязана платком по-бабьи.

- Юродивый, - прокатилось по площади из уст в уста, - это юродивый сам...

- Садитесь, господа, - сказал Юродивый, кланяясь во все четыре стороны: Кремлю, Замоскворечью, Историческому музею и Рядам.

Так как я сидел, то не смея ослушаться, все таки подобрался, будто усаживаясь, все же прочие, стоявшие внизу, хотя и было не совсем удобно, беспрекословно присели.

- Милостивые государыни и милостивые государи, - запел Юродивый знаменным распевом, - все мы учились заповедям, и всякий знает, что их десять штук. Не так ли, десять штук?

И в ответ прогудела толпа, как гудят Воистину воскрес на Пасхе в церквах.

- Ну вот, господа, - продолжал Юродивый тем же распевом, - а на самом деле их не десять, а четырнадцать. Отцы наши утаили от нас, но и они мудрые да и все мы искони блюли их все четырнадцать.

- Блюли, - проблеяла толпа.

- А! Вот видите! - пропел Юродивый, - а теперь по исчислениям Кугельгейма фон Густава пришло время провозгласить их полностью и начать исполнять не тайно, а в открытую. Внимайте же и пишите в сердце, вот новые заповеди:

Одиннадцатая - Не зевай.

Двенадцатая - Ешь пирог с грибами, а язык держи за зубами.

Тринадцатая - Прелюбы сотвори.

Четырнадцатая - Укради.

Юродивый залился таким веселым смехом и так затряс головой, что платок съехал ему на шею, и перед опешенным, сбитым с толку народом вдруг метнулись глаза, и грозное стало лицо царя Ивана.

На Спасской башне пропели часы и пели долго: четырнадцать.

И тут я проснулся".

Действительно, в Москве был настоящий культ Василия Блаженного - иначе бы такая чушь ни в коем разе не нагородилась бы писателю А. Ремизову.


* * *

Храм изумлял своей роскошью и колоритом. Известный путешественник, Маркиз Кюстин, знаменитый французский исследователь и публицист писал в 1839 году: "Собор Василия Блаженного, без сомнения, если не самая красивая, то уж во всяком случае самая своеобразная постройка в России. Я видел его лишь издали и совершенно очарован. Вообразите себе скопище маленьких, разной высоты, башенок, составляющих вместе куст, букет цветов; вернее, вообразите себе корявый плод, весь усеянный наростами, дыню-канталупу с бугристыми боками, или, еще лучше, разноцветный кристалл, ярко сверкающий своими гладкими гранями в солнечных лучах, как бокал богемского или венецианского стекла, как расписной дельфтский фаянс, как лаковый китайский ларец: это чешуйки золотых рыбок, змеиная кожа, расстеленная поверх бесформенной груды камней, головы драконов, шкура хамелеона, сокровища алтарей, ризы священников; и все это увенчано переливчатыми, как шелка, шпицами; в узких просветах между нарядными щеголеватыми башенками сияет сизая, розовая, лазурная кровля, такая же гладкая и сверкающая на солнце; эти пестрые ковры слепят глаза и чаруют воображение. "Нет сомнения, что страна, где подобное здание предназначено для молитвы, не Европа, это Индия, Персия, Китай, и люди, которые приходят поклониться Богу в эту конфетную коробку - не христиане!" Такое восклицание вырвалось у меня, когда я впервые увидел необычную церковь Василия Блаженного; с тех пор, как я в Москве, единственное мое желание - как следует рассмотреть этот причудливый шедевр, который столь необычен, что отвлек меня от Кремля в миг, когда этот грозный замок впервые явился моему взору".

Воспитанный на строгих католических костелах, украшенных оскаленными мордами страшных чудовищ, он не верил в то, что христианский храм может быть ярким и нарядным.

Однако же, недолго продолжал тот путешественник испытывать восторг по поводу Василия Блаженного. Его желание сбылось, и храм он рассмотрел "как следует". И что же?

"Теперь он был прямо передо мной, но какое разочарование!!. Множество луковиц-куполов, среди которых не найти двух одинаковых, блюдо с фруктами, дельфтская фаянсовая ваза, полная ананасов, в каждый из которых воткнут золотой крест, колоссальная гора кристаллов - все это еще не составляет памятника архитектуры; увиденная с близкого расстояния, церковь эта сильно проигрывает. Как почти все русские храмы, она невелика, бесформенная ее колокольня хороша только издали, а неизъяснимая пестрота скоро наскучивает внимательному наблюдателю; довольно красивая лестница ведет на крыльцо, откуда богомольцы попадают внутрь храма - тесного, жалкого, ничтожного".

Что ж, как говориться, о вкусах не спорят.

Зато немец Блазиус сравнивал этот собор с известным Кельнским - по значимости. Он писал: "Все путешественники прямо или не прямо, но в один голос заявляют, что церковь производит впечатление изумительное, поражающее европейскую мысль. Когда я сам в первый раз неожиданно увидел это чудовище, то никак не мог опомниться и понять, что это такое: колоссальное растение, группа крутых скал или здание?.. Рассмотревши, что действительно это церковь, и тут ничего не понимаешь, не видишь, сколько сторон у здания, где его лицо - фасад, сколько всех башен стоит в этой группе? Входишь, наконец, в храм, тесный, мрачный, в высшей степени неправильный, и окончательно теряешься в соображениях, каким образом ничтожное внутреннее пространство церкви вяжется с ее наружным объемом, на вид колоссальным и обширным. Чудище становится еще загадочнее!"

Поражал тот храм и свиту датского герцога Иогансона. Один из сопровождавших эту важную особу сообщал: "Перед замком (то есть, Кремлем - АМ.) большая и длинная четвероугольная площадь, а на южном конце ее - круглая площадка, на которой стоит храм, называемый Иерусалим. Этот храм выстроен почти четвероугольником, только с очень многосторонним искусством всякого рода и вида; на нем девять башен, крытых листовою медью, и при том так искусно и разнообразно, что только дивишься. Внутри снизу до верху, в нем все поделаны часовенки или божницы; тут русские ставят своих святых и богов; нижние днем и ночью отворены настежь: в них всегда горят восковые свечи, и все русские, по своей набожности, ходят туда молиться, для того-то денно и нощно держат там всегда сторожей, а возле стоит высокая стена с несколькими сводами, в которых висят 12 больших и малых колоколов".

Кстати, очень много иностранцев утверждало, что храм Василия Блаженного - на самом деле Иерусалим. Вероятно, им так объясняли всегда охочие до шуток москвичи.


* * *

В 1895 году Василия Блаженного чуть было не сгубили. Нет, речь о сносе, разумеется, не шла. Напротив, храм пытались реставрировать. Однако же профессионализм тех реставраторов был не на высоте.

Михаил Нестеров писал своей сестре: "Теперь мы пристально следим за ремонтом храма Василия Блаженного, все красят и начали было портить Василия Блаженного, но мы с Аполлинарием восстали, пожаловались Забелину, и теперь нам на утешение стали подбирать тона окраски строже, по старым цветам".

Можно сказать, что два художника - Нестеров и Васнецов - уберегли Василия Блаженного.

Кстати та реставрация сделалась поводом еще к одному нападению на храм. "Московский листок" сообщал в октябре 1897 года: "Вчера сторож собора св. Василия Блаженного на Красной площади, отставной унтер-офицер Шумаль заявил полиции о покушении на кражу со взломом, совершенном неизвестным злоумышленником. Пользуясь тем, что снаружи храма происходит ремонт, и весь собор обнесен лесами, он забрался на кровлю и, проникнув к среднему куполу, взломал проволочную решетку в окне, разбил стекла в раме и через образовавшееся отверстие спустил канат, которым рабочие поднимали разного рода тяжести. По этому канату злоумышленник спустился внутрь собора. Тут он каким-то орудием взломал свечной ящик, но ничего из храма не похитил и скрылся, выйдя через дверь, имеющуюся в галерее второго этажа, откуда и спустился по лесам на улицу. Внутренний замок двери был отперт тем ключом, который неизвестный взял из свечного ящика; ключ этот он оставил в двери".

Почему вдруг передумал этот злоумышленник? Бог весть.


* * *

До революции, пока столица размещалась в Петербурге, а Кремль и Красная площадь не имели подлинного государственного статуса - только символический, торговый и, конечно, туристический - храм Василия Блаженного был в первую очередь яркой игрушкой - любимой всеми и доступной каждому. Иван Шмелев писал в своей прекрасной зарисовке под названием "Весенний ветер": "Многоглавый и весь расписной Блаженный цветет на солнце, над громким и пестрым торгом, - пупырьями и завитками, кокошничками и колобками цветных куполов своих, - главный хозяин праздника. Глазеют-пучатся веселые купола его, сияют мягко кресты над ним, и голубиные стаи округ него. Связки шаров веселых вытягиваются к нему по ветру. А строгие купола соборов из-за зубчатых кремлевских стен, в стороне от крикливой жизни, не играя старинной позолотой, - милостиво взирают на забаву.

Взглядывают на них от торга - и вспоминают: "Пасха!" И на душе теплеет".

А Мариенгоф и вовсе сравнивал Василия Блаженного с итальянским арлекином, поставленным на голову посреди Москвы.

И никаких, естественно, ассоциаций ни с Иваном Грозным, ни с лишенным зрения Бармой. Разве что один герой романа "Китай-город" П. Д. Боборыкина задумывался: "Вышел он на Красную площадь... Глаз достигал до дальнего края безоблачного темнеющего неба. Девять куполов Василия Блаженного с перевитыми, зубчатыми, точно булавы, глазами, пестрели и тешили глаз, словно гирлянда, намалеванная даровитым ребенком, разыгравшимся среди мрака и крови, дремучего холопства и изуверных ужасов Лобного места. "Горячечная греза зодчего", - перевел про себя Пирожков иноземную фразу француза-судьи, недавно им вычитанную".

Впрочем, про выколотые глаза и здесь ни слова.

А еще у подножия этого храма действовал странный аттракцион. Тут размещались торговки моченым горохом. Но продавали его не для человеческого потребления, а для кормления голубей. При этом голубей кормил не покупатель, а торговка. Птичий любитель платил деньги, после чего торговка лично рассыпала свой горох прямо на мостовую. Голуби дежурили неподалеку. Они сразу подлетали и расклевывали лакомство.

Голуби были фамильярными. Они привыкли к теткам, постоянно тут стоящим и владеющим столь вожделенным лакомством. Садились им на плечи и на головы. Тетки, в свою очередь, тоже привыкли к голубям и не гоняли их.


* * *

После революции храм сделался одним из символов старого мира - архаичного, посконного, изжившего себя. Все, кому не лень, пытались противопоставить ему новый мир, бодрый, практичный и функциональный. Архитекторы, художники, даже поэты.

Неизвестный ныне Рюрик Рок писал:


Василий Блаженный

в тучи -

винты куполов

и звонов жало,

а я винтом слов

ноги скручиваю,

волна которых

меня качала.


Се узрите:

вот мой храм,

да взойдут в него листьев шепотом

ваши дети,

когда с колокольни стиха, ассонанс -

дьячок хромой,

возвестит, в шумный стан,

о льде тела поэта.


И в этом явствовало подражание "Оде революции" В. Маяковского:


А завтра

Блаженный

стропила соборовы

тщетно возносит, пощаду моля, -

твоих шестидюймовок тупорылые боровы

взрывают тысячелетия Кремля.


А конструктивист из Франции Шарль Эдуард Ле Корбюзье сравнивал Василия Блаженного с гигантской горой разномастных овощей. Словом, творческие люди состязались в вариациях на тему.

Правда, старая интеллигенция слагала несколько другие вирши. Например, Максимилиан Волошин написал стихотворение Москва:


В Москве на Красной площади

Толпа черным-черна.

Гудит от тяжкой поступи

Кремлевская стена.


На рву у места Лобного,

У церкви Покрова

Возносят неподобные

Нерусские слова.


Ни свечи не засвечены,

К обедне не звонят,

Все груди красным мечены,

И плещет красный плат.


По грязи ноги хлопают.

Молчат. Подходят. Ждут.

На паперти слепцы поют

Про кровь, про казнь, про суд.


Но подобных недовольных граждан было меньшинство.


* * *

В 1919 году вдруг запретили читать в этом храме тропарь мученику Гавриилу. Формулировка была потрясающая: "Употребление тропаря гл. 5 и кондака гл. 6 в честь отрока Гавриила, как определенно человеконенавистнического и контрреволюционного характера, развращающего правосознание трудящихся, считать недопустимым, и лиц, их публично употребляющих, привлекать к ответственности за контрреволюционные деяния".

Младенец (а не отрок, как значится в этом документе) Гавриил пал жертвой ритуального убийства, совершенного воинствующими иудеями. В тропаре, однако, сложно было усмотреть не то, чтоб антиреволюционные и человеконенавистнические - даже антисемитские воззвания:


Святый младенче Гаврииле,

ты за Прободеннаго нас ради от иудей

люте от онехже в ребра прободен был еси

и за Истощившаго кровь Свою за нас

все тело твое на истощение крове

в лютыя язвы предал еси,

ныне же во славе вечней с Ним вселился еси.

Тем помяни и нас, молим, зде чтущих память твою,

прося нам здравие телеси

и спасение душам нашим.


Но у комиссаров была своя логика.

А вскоре после этого и настоятель храма, отец Иоанн был приговорен к расстрелу - "как темная личность и враг трудящихся". Причиной был все тот же младенец Гавриил, о котором продолжал распространяться батюшка Иоанн.

Храм же, разумеется, закрыли. И немецкий гость Москвы Вальтер Беньямин сетовал: "В первой половине дня в соборе Василия Блаженного. Его наружные стены лучатся теплыми домашними красками над снегом. На соразмерном основании вознеслось здание, симметрию которого не увидишь ни с какой стороны. Он все время что-то скрывает, и застать врасплох это строение можно было бы только взглядом с самолета, против которого его строители не подумали обезопаситься. Помещения не просто освободили, но выпотрошили, словно охотничью добычу, предложив народному образованию как "музей". После удаления внутреннего убранства, с художественной точки зрения - если судить по оставшимся барочным алтарям - по большей части, вероятно, ценности не представляющего, пестрый растительный орнамент, буйно покрывающий стены всех галерей и залов, оказался безнадежно обнаженным; к сожалению, он исказил, превратив игру в стиле рококо, явно более явную роспись, которая сдержанно хранила во внутренних помещениях память о разноцветных спиралях куполов. Сводчатые галереи узки, неожиданно расширяясь алтарными нишами или круглыми часовнями, в которые сверху через высоко расположенные окна проникает так мало света, что отдельные предметы церковной утвари, оставленные здесь, с трудом можно разглядеть. Однако есть одна светлая комнатка, пол которой покрывает красная ковровая дорожка. В ней выставлены иконы московской и новгородской школы, а также несколько, должно быть бесценных евангелий, настенные ковры, на которых Адам и Христос изображены обнаженными, однако без половых органов, почти белые на зеленом фоне. Здесь дежурит толстая женщина, по виду крестьянка: хотел бы я слышать те пояснения, которые она давала нескольким пришедшим пролетариям".

Сам Беньямин был искусствоведом и, скорее всего, разбирался в живописи лучше, чем смотрительница, которую он по ошибке принял за экскурсовода.


* * *

Однако, в тридцатые годы, когда обсуждался вопрос реконструкции города, первый секретарь Московского комитета большевиков Лазарь Каганович желая подольститься к Сталину, снял с макета Красной площади храм Василия Блаженного - дескать, лучше без него. По всей стране сносились церкви, в одной только Москве на тот момент было разрушено более сотни храмов, в том числе и знаменитый храм Христа Спасителя - гигантский памятник победы над Наполеоном. Вождю должно было понравиться такое предложение.

Но не сбылись надежды Кагановича.

- Лазарь, поставь церковь на место, - с угрозой в голосе произнес Сталин.

Лазарь Моисеевич трясущийся рукой вернул макет. Судьба храма была решена окончательно.

Правда, существовала другая легенда - якобы, известный реставратор Петр Барановский заперся в храме Василия Блаженного и отправил телеграмму Сталину - дескать, если сносить этот храм, то уж вместе со мной. И объявил голодовку. Но, во-первых, странным кажется тот факт, что эта телеграмма была послана - ведь речь идет о церкви, а не о почтовом отделении. А во-вторых, когда решалась судьба храма, Петр Дмитриевич пребывал, как тогда говорили, в местах не столь отдаленных, и запереться в этом храме в принципе не мог.

Впрочем, осужден он был именно за защиту этого собора. Барановский вспоминал: "Весной 1936 г. меня вызвали в одно высокое учреждение и предложили срочно заняться новой работой - обмерить и составить смету на снос храма Покрова на Рву.

- Принято решение о разборке церкви, - сказали мне, - она мешает автомобильному движению через Красную площадь.

- Это безумие! Безумие и преступление одновременно! Я ничего для сноса делать не стану, а снесете - покончу с собой".

После этого ответа Барановского сразу арестовали и отвезли в тюрьму. И, разумеется, мнение одного из многочисленных гулаговских сидельцев не могло определить судьбу храма Василия Блаженного.