Храм Христа Спасителя: торжественный уход

Нынешний храм Христа Спасителя является своего рода храмом, поставленном в память о храме. Первоначальный храм открыт был в память о победе над Наполеоном в 1812 году, однако при советской власти он был взорван, и восстановлен в преддверие празднования 850-летия Москвы как своего рода акт покаяния - во всех тех грехах, которые были совершены советской властью за всю историю ее существования.

Автором первоначального проекта был, как известно, архитектор Витберг. Все, как говорится, было на мази. Витберг ликовал: «Храм во имя Христа Спасителя! Храм во имя Христа Спасителя! Идея новая. Доселе христианство воздвигало свои храмы во имя какого-либо праздника, какого-нибудь святого; но тут явилась мысль всеобъемлющая... Я понимал, что этот храм должен быть величествен и колоссален, перевесить наконец славу храма Петра в Риме. Надлежало, чтоб каждый камень его и все вместе были говорящими идеями религии Христа, чтоб это была не груда камней, искусным образом расположенная; не храм вообще, но христианская фраза, текст христианский».

Сам же император Александр I был более чем удовлетворен: «Вы отгадали мое желание, удовлетворили мысли об этом храме. Я желал, чтобы он был не одной кучей камней, как обыкновенное здание, но был одушевлен какой-либо религиозной идеею; но я никак не ожидал получить какое-либо удовлетворение, не ждал, чтобы кто-либо был одушевлен ею, и потому скрывал свое желание. И вот я рассматривал до двадцати проектов, в числе которых есть весьма хорошие, но все вещи самые обыкновенные. Вы же заставили говорить камни».

Однако же при новом императоре, при Николае I, Витберга сразу же обвинили в растрате, а концепцию храма — в масонских грехах. И то, и это — одинаково беспочвенно.

Витберга в ссылку отправили, храм запретили, а новый назначили строить архитектора Тона. Он не нашел ничего лучше, кроме как потребовать для своего произведения участок, занятый женским Алексеевским монастырем. Его отговаривали, но Тон настоял на своем. Согласились и власти. Алексеевцам же отвели другое место, на окраине Москвы.

Кроме самого монастыря пришлось разрушить пару монастырских кладбищ. Москвичи все это не одобрили. И когда последняя монахиня покидала дорогие ей стены обители, она пообещала: «Быть на этом месте луже» (и это, как ни странно, оказалось чистой правдой).

В народе говорили: горе тем работникам, что монастырь станут сносить. Действительно, в первый день разрушений, при огромной толпе возмущенных сограждан, верхолаз, снимавший крест, сорвался и разбился насмерть.

Во время строительства храма (в отличие от копии, оригинал был долгостроем) по Москве ходили слухи о злодействах, творящихся вокруг объекта. Жители окрестных домов доносили в полицию о странных стуках, беспокоящих их по ночам, о тайных подкопах, которые якобы ведутся. Все это увязывалось с репутацией самого места — Чертолья. Оно было названо так по реке Черторый (словно черт ее рыл) и пользовалось славой дьявольской.

Одна из горожанок до того дошла, что донесла на продавца цветочной лавки, не пустившего ее в свою подсобку. Барыня заподозрила неладное, вызвала полицию, та сообщение восприняла всерьез, явилась с обыском, но ничего злокозненного в лавочке не обнаружила.

Лишь спустя полсотни лет после закладки, храм наконец-то достроили, освятили и официально объявили московской святыней. Правда, и тут не обошлось без конфуза. Торжества планировали провести в 1881 году, приурочив их к 25-летию царствования Александра II. Но незадолго до них монарх был взорван. Объявили траур, празднование перенесли. А торопливый репортер из «Русских ведомостей» исхитрился опубликовать подробнейший отчет об освящении... за год до самого освящения. За что был изгнан из редакции.


* * *

Когда расхваливают храм Христа Спасителя, аргументы приводят все больше количественные. Стоимость, площадь, высота, масса золота... Даже время, затраченное на постройку, в этом ряду воспринимается как достижение — знай, дескать, наших, не с кондачка. Знаменитости, приложившие руку к созданию храма, тоже берут не столько качеством, сколько количеством — Суриков, Маковский, Семирадский, Верещагин, Клодт, Васнецов, Бруни...

Большинство же качественных оценок говорят отнюдь не в пользу храма.

Тарас Григорьевич Шевченко, очарованный Москвой и падкий на безудержные комплименты, тем не менее считал, что храм Христа Спасителя — «крайне неудачное громадное произведение. Точно толстая купчиха в золотом повойнике остановилась напоказ среди белокаменной». Под повойником, конечно, подразумевался купол.

Александр Васильевич Чаянов говорил, что храм блестит как тульский самовар.

Грабарь был более конкретен и научен — он писал, что храм Христа Спасителя — «образец ложнонационального вкуса».

Герцен же — более резок: «Новые церкви дышали натяжкой, лицемерием, анахронизмом, как пятиглавые судки с луковками вместо пробок, на индо-византийский манер, которые строит Николай вместе с Тоном».

Впрочем, перечисленные критики были в той или иной степени революционны (правда, при этом они с теплотой отзывались о других православных церквах). Но даже религиознейший Борис Константинович Зайцев, автор почтительной повести о Сергии Радонежском, признавался в нелюбви к храму Христа Спасителя, говоря, что он холоден и параден.

А писатель Михаил Дмитриев так отзывался о крупнейшем храме государства: «Это какое-то неуклюжее здание в виде индийского пагода, с шапкой в виде огромной луковицы или пикового туза... Странно, что деспоты и жестокие государи никогда и не имели вкуса к изящному: это доказывает история. Видно, изящное требует от души свойств мягких — истина, добро и красота имеют один источник».

Бунин в «Чистом понедельнике» упоминал «слишком новую громаду Христа Спасителя». Андрей Белый в романе «Москва под ударом» заставил своего героя, трогательного профессора Коробкина, повести японского коллегу Исси-Нисси на экскурсию. И, зайдя в храм, чичероне поведал, тыкая вверх своим пальцем:

— Саваоф!.. Потрясающий нос — в три аршина, а кажется маленьким... Нос — с профессора Усова списан... автора — да-с — монографии «Единорог: носорог»...

Кстати, Андрей Белый упоминал этот храм исключительно в связи с саваофовским носом, якобы списанным с некоего Усова — и в «Московском чудаке», и в «Крещеном китайце», и даже в автобиографическом романе «На рубеже двух столетий».

Впрочем, и такое практически официальное издание, как путеводитель «По Москве» 1917 года, издание братьев Сабашниковых отзывается о храме без ожидаемого пиетета: «Тон... византийский в основе храм снабдил чертами из древнерусского зодчества, но не выказал при этом достаточно таланта. Здание не поражает ни величественностью, ни стройностью линий... Холодом веет от высоких, преднамеренно гладких стен. Бедность замысла не скрашивается барельефами, опоясывающими здание».

В подобном же ключе высказывался и писатель Олег Волков, родившийся задолго до революции и, разумеется, заставший подлинник: «...это было явное подражание греко-византийским храмам, безнадежно, на мой взгляд, проигрывавшее при сопоставлении со своими прототипами предшествующих веков...»

Так что, если не принимать во внимание размеры и прочие количественные характеристики храма Христа Спасителя, выходит, что он ничем особенным не примечателен. Более того, не слишком-то удачен. Велика фигура — да дура.


* * *

Может быть, из-за своей художественной несостоятельности, может быть, из-за ироничности, во все времена присущей россиянам и, в частности, москвичам, храм не стал сакральным местом. Разумеется, официально он считался таковым, но в неофициальную историю (письма, заметки, мемуары и так далее) вошел довольно странным и не слишком симпатичным образом.

Впрочем, виновато было и его расположение. В градостроительном смысле оно было выгодным — эффектный ландшафт, Кремль, река. Но в социальном — безнадежно проигрышным. С одной стороны — городские бани. От них к реке

с утра до вечера сновали обнаженные любители плескаться в ледяной воде. С другой — трактир «Волчья долина», получивший, как нетрудно догадаться, свое прозвище отнюдь не за успехи в насаждении благонравия. А прямо перед храмом — пристань Общества рыболовов — тоже довольно-таки своеобразное место. И. Слонов писал в своей книге «Из жизни торговой Москвы»: «Против храма Христа Спасителя на Москве-реке ранее помещалась пристань Общества московских рыболовов, где они наподобие клуба собирались в небольшой избе, поставленной на деревянном плоту; кругом последнего было привязано много лодок.

Но здесь не столько ловили, сколько пили...

Однажды я случайно попал на заседание этого комичного Общества... Собралось 27 членов, ее люди довольно пожилые; тут были купцы, чиновники, капельдинеры, дворцовые лакеи и несколько подозрительных лиц неопределенной профессии.

Председатель Общества, редактор “Московского листка” Н.И. Пастухов, ярый рыболов, деловым тоном открыл заседание следующим заявлением: “Господа, на сегодняшнем заседании нам предстоит обсудить всесторонне давно назревший вопрос относительно груза: на чем лучше становить лодки для ловли рыбы — на якорях, рельсах или камнях?.. Желающих прошу высказаться по этому вопросу”.

Рыболовы, выслушав это заявление, почти все одновременно заговорили об отрицательных и положительных качествах этих грузов. После непродолжительных дебатов выяснилось, что большинство высказалось за то, чтобы становиться на рельсах. Затем следовал доклад члена Общества, богатого купца и страстного рыболова Михаила Ивановича Носикова о вновь изобретенном им поплавке, который он тут же демонстрировал. Рыболовы с серьезными лицами и с большим интересом долго рассматривали этот поплавок, нашли его практичным и постановили благодарить его изобретателя.

Находившаяся на собрании жена одного из членов Общества сказала мне, что Михаил Иванович хороший человек, только у него из карманов живые черви выползают...

Изобретенный им поплавок он также носил всегда при себе в кармане.

Следующий очередной вопрос на повестке был о приманке. Но в это время в заседание половой принес большой поднос с водкой и закусками... и я поспешил удалиться “из заседания”».

Этот своеобразный дух, конечно, проникал и внутрь храма. И под длинным носом Саваофа, столь любезного Андрею Белому, наблюдались весьма живописные сценки. Например, Федор Шаляпин оставил следующее воспоминание о службе в самой большой московской церкви: «недалеко от нас какой-то рабочий человек, одетый во все новое и хорошо причесанный с маслом, держал в руках зажженную свечку и страшно увлекался зрелищем того, как у впереди него стоящего солдата горит сзади на шинели ворс, “религиозно” им же поджигаемый».

Впрочем, и Федор Иванович со своими товарищами не столько проникались самой службой, сколько ее внешними нелепостями: «...облаченный архиерей маленького роста с седенькой небольшой головкой, смешно торчавшей из пышного облачения, взбирался на помост с явным старческим усердием, поддерживаемый священниками. Нам отчетливо казалось, что оттуда, откуда торчит маленькая головка архиерея, идет и кадильный дым».

Время от времени московские газеты публиковали приблизительно такие сообщения: «Вчера... толпа рабочих... состоящая почти из ста человек, затеяла на набережной храма Спасителя игру в орлянку. Шум, крики, брань раздавались в течение нескольких часов; прохожие вынуждены были далеко обходить шумевшую толпу, а многие из публики, направлявшиеся в купальню, сочли за лучшее повернуть назад, не рискуя подвергаться дерзким выходкам со стороны подгулявших рабочих».

Случались и заметки несколько иного плана: «Вчера... в 11 часов утра, на набережной Москвы-реки, против храма Христа Спасителя появился лет 45 мужчина, с черными с проседью волосами, не высокого роста, довольно плотно сложенный, одетый в поношенное черного цвета триковое пальто, из-под которого был виден серый пиджак; черные триковые брюки были заправлены за голенища высоких сапог. Он быстро прошел по набережной и в конце ее, остановившись у фонарного столба, вынул из кармана бритву и, не долго думая, махнул ею по горлу. Кровь хлынула из раны, несчастный пошатнулся и упал на мостовую».

Или вот еще. «У Большого Каменного моста обратил на себя внимание какой-то человек, который, сойдя с берега, спустился к реке Москве, а затем, не раздеваясь, вошел по пояс в воду и стал ловить рыбу руками, без всяких приспособлений. Такой оригинальный способ ловли сразу собрал толпу любопытных; некоторые из них, беседуя с рыболовом, поняли, что он сумасшедший. Рыболова задержали и отправили в участок. Задержанный назвался владимирским мещанином Ефимом Абрамовым Десятиревым, 54 лет, который, как выяснилось, два дня тому назад скрылся из Преображенской больницы для психически больных».

Разумеется, все эти сообщения — одни из многих в таком роде.

Так что храм и его окружение было еще и местом криминальным. Недаром Михаил Булгаков в ранних редакциях «Мастера и Маргариты» приводил Иванушку Бездомного именно под стены храма, где у него, купавшегося, утащили всю одежду. Правда, когда Михаил Афанасьевич приступил к окончательному варианту, храм уже снесли, и упоминать о нем стало бессмысленно.


* * *

В 1912 году рядышком с храмом был открыт памятник Александру III работы скульптора А. Опекушина. Бронзовая фигура на троне, в руках — царские регалии, скипетр и держава. Постамент ступенчатый, прямоугольный, из красного гранита. На нем надпись: «Благочестивейшему Самодержавнейшему Великому Государю нашему императору Александру Александровичу Всея России. 1881–1894». По углам постамента — бронзовые орлы с распростертыми крыльями.

Около памятника круглосуточно стоял почетный караул из воинов-ветеранов.

С 1365 года на месте этой статуи стояла церковь с довольно кощунственным названием — Всех Святых в Чертолье. До 1514 года — деревянная, затем каменная. Но когда ставили памятник, о ней не сожалели — церковь снесена была еще в 1832 году, разумеется, в связи со строительством храма Христа Спасителя.

Сразу же после смерти императора Александра III была объявлена всенародная подписка на памятник. К началу работ было собрано 2,5 миллиона рублей.

Место для памятника было выбрано по предложению И.В. Цветаева. Он мотивировал в первую очередь тем, что строительство храма Христа Спасителя завершили именно при Александре III. Цветаев писал: «Государи таким образом выступают как ходатаи за свой народ перед Богом и вечные напоминатели, что в мире нет высшего училища и нравственного завета, кроме Божьего храма, и что вне этих заветов нет правильной жизни для России».

Перед открытием, когда готовый памятник укрывали парусиной, произошел несчастный случай. Подул сильный ветер, поднял еще не закрепленное полотнище, и матрос, его натягивавший, разбился насмерть.

На открытии (с одновременным освящением) присутствовала императорская фамилия. Стоял жаркий день, и среди участников церемонии было зарегистрировано несколько солнечных ударов. Окна близлежащих домов по распоряжению полиции были закрыты.

Опекушин вспоминал о работе над памятником: «Я пережил гнет трех царей: Александра II, Александра III и Николая II, все они мучили меня своими “милостями”; два последних превратили меня из художника в ремесленника. Они насильно заставляли меня лепить царские памятники. Давали за них большие деньги, но что деньги?.. Я не чувствовал свободы в своем творчестве. Они мучили меня своими визитами и стесняли всевозможными нелепыми указаниями».

Путеводитель «По Москве» 1917 года (издание М. и С. Сабашниковых) сообщал, что этот памятник «слишком громадный и тяжеловесный, он отличается необычайным количеством и богатством материала, затраченного на его сооружение».

Словом, стиль был выдержан.

Но времена менялись, а вместе с ними — и отношение к статуе.

Барон Карл фон Ботмер, участник германской дипломатической миссии в Москве, писал в дневнике в 1918 году: «Тягостное чувство возникает при виде сплошь увешанных красными флагами фигур императоров Александра II и Александра III. Четыре огромных двуглавых орла на памятнике Александру III держат в своих клювах огромные кровавого цвета знамена. Но этого мало — глаза императора завязаны черной материей, траурно ниспадающей до земли. Может быть, это проявление неосознанного стыда властей, которые способны принести свободу России только через кровь и террор и которые держат сына и внука этих людей в ужасном плену. Высмеивают себя, не ведая о том!»

Уничтожение памятника курировал помощник наркома имуществ республики, член комиссии по охране памятников искусства и старины Моссовета архитектор Н.Д. Виноградов. Впоследствии он называл себя «злым гением разрушения».

За уничтожением следил сам Ленин. В частности, 14 июля 1918 года Виноградов послал Владимиру Ильичу телефонограмму, в которой среди прочего сообщалось, что памятник Александру III «обследован, убрать можно в две недели», а в телефонограмме от 17 июля извещал, что «приступлено к сооружению лесов у памятника Александру III».

И спустя совсем немного времени тот же барон Карл фон Ботмер писал: «Вчера вечером мы... видели, как начали снимать памятник Александру III, чтобы показать, что настало время свободной республики Советов. Огромный памятник хотя и представлял безвкусицу первого ранга, однако сносить его было бессмысленно. Историю России таким образом не зачеркнешь и воодушевление сегодняшним днем не подымешь».

29 июля 1918 года Виноградов записал в своем дневнике: «Прошел я к памятнику Александра III, где был поражен тем обстоятельством, что это чучело было сделано сначала обнаженным, а потом постепенно одевалось. Так, когда я был, с него [были] сняты [штаны], а там видна голая задница. Этого я совсем не ожидал. Выше видна жилетка. Это уже черт знает что! Завтра, кажется, будут снимать голову».

1 мая 1920 года на месте памятника Александру III заложили памятник «Освобожденный труд». Закладка свелась к тому, что на уцелевшем пьедестале от памятника Александру III прикрепили металлический картуш со словами: «Здесь будет сооружен памятник “Освобожденный труд”» (автор картуша — В.И. Мухина). На закладке присутствовал В.И. Ленин.

Памятник «Освобожденный труд» так и не был установлен. Постамент же снесли при строительстве Дворца Советов.

В книге А. Логинова «Наша Москва», изданной в 1947 году к 800-летию Москвы, упоминается: «Был сломан памятник Александру III — грузная фигура на троне, со скипетром в руках, окруженная четырьмя двуглавыми орлами, хищно вцепившимися в углы квадратного пьедестала».

Упоминается не просто так, а среди прочих достижений социалистического строя.


* * *

То, что храм обречен, стало понятно сразу после революции - чересчур уж бросался в глаза. Протоиерей А. Хотовицкий вспоминал: "Электрического освещения в соборе не было. С 1 января 1918 г. штатное содержание причта декретом СНК было упразднено. Храм был предоставлен самому себе. На помощь ему пришли частные благотворители, организовалось Братство храма Христа Спасителя. Горячий призыв к русским людям вызвал сердечный отклик. На воззвании Братства Святейший Патриарх написал: "Прошу русских православных людей прийти на помощь храму Христа Спасителя и призываю благословение на жертвователей. Патриарх Тихон". За короткие часы своего существования (неполный 1918 год) Братство успело с помощью Божией собрать много членов, соорудить св. Голгофу в храме, устроить временное электрическое освещение и вообще окружить храм своею заботой и любовью. Организовался народный церковный хор, читальня, ремонтируется ризница. Любовь братчиков и братчиц принесла к алтарю храма и к св. Плащанице цветы, перены, ароматы".

Причт был арестован в 1922 году - по доносу одного из обновленцев. Храм же взорвали в декабре 1931.

В качестве автора идеи выступил Сергей Киров. Он говорил в декабре 1922 года на Первом съезде Советов СССР: «Я думаю, что этот день должен быть ознаменован нами так, чтобы остался живой памятник совершающегося сейчас. Я думаю, что не пройдет много времени, как нам станет тесно в этом прекрасном, блестящем зале. Я думаю, что скоро потребуется для наших собраний, для наших исключительных парламентов более просторное, более широкое помещение. Я думаю, скоро мы почувствуем, что под этим огромным куполом уже не умещаются великие звуки “Интернационала”. Я думаю, что скоро настанет такой момент, когда на этих скамьях не хватит места делегатам всех республик, объединенных в наш Союз. Поэтому от имени рабочих я бы предложил нашему союзному ЦИКу в ближайшее время заняться постройкой такого памятника, в котором смогли бы собираться представители труда. В этом здании, в этом дворце, который, по-моему, должен быть выстроен в столице Союза, на самой красивой и лучшей площади, там рабочий и крестьянин должны найти все, что требуется для того, чтобы расширять свой горизонт. Я думаю, что, вместе с тем, это здание должно являться эмблемой грядущего могущества, торжества коммунизма не только у нас, но и там, на Западе.

О нас много говорят, нас характеризуют тем, что мы с быстротою молнии стираем с лица земли дворцы банкиров, помещиков и царей. Это верно. Воздвигнем же на месте их новый дворец рабочих и трудящихся крестьян, соберем все, чем богаты советские страны, вложим все наше рабоче-крестьянское творчество в этот памятник и покажем нашим друзьям и недругам, что мы, “полуазиаты”, мы, на которых до сих пор продолжают смотреть сверху вниз, способны украшать грешную землю такими памятниками, которые нашим врагам и не снились».

Идея, разумеется, понравилась «товарищам». Однако дело шло на редкость медленно — так же, как в свое время и со строительством храма. Сначала думали поставить «коммунистический дворец» напротив Кремля, в Охотном Ряду. Потом все-таки утвердили место храма Христа Спасителя. Только в 1931 году был объявлен первый конкурс. В конце концов выбрали проект архитектора Б. Иофана. Общая высота сооружения — 420 метров, из которых около 60 метров — громадная фигура Ленина. При этом само здание является своего рода постаментом.

Далеко не все были в восторге от громадной башни, которую измыслил маэстро Иофан. В первую очередь, возражали архитекторы. Виктор Веснин писал: «Это явление, по-моему, очень опасное и, может быть, более опасное, чем ретроградизм». А Ле Корбюзье отзывался о доме-фигуре еще более определенно: «Нелегко согласиться с тем, что будет построена вещь столь несообразная, как та, которой сейчас полны журналы». И признавался, что проект вызывает у него «невыразимое удивление, большую печаль, горечь и упадок духа».

Западные архитекторы в то время вообще следили очень пристально за тем, что строится или, по крайней мере, проектируется в России, в первую очередь, в Москве. И были, мягко говоря, обескуражены, узнав о результатах конкурса. Кое-кто даже утверждал, что «честное соревнование теперь невозможно», намекая на близость Иофана к советской верхушке и на тот факт, что его мастерская находится в самом Кремле.

Впрочем, не все иностранцы придерживались столь критического отношения. К примеру, Уолтер Дюранти, корреспондент «Нью-Йорк Таймс» так описывал свои впечатления: «Когда я имел честь быть принятым великим советским вождем Сталиным в его кабинете в Кремле, он показал мне предварительный макет Дворца Советов, увенчанный колоссальной статуей Ленина. Это был проект настолько грандиозный, что, несмотря на все, что я знаю о достижениях большевиков, я усомнился на минуту: возможно ли нечто подобное».

Советские же граждане, за исключением узкого архитектурного сообщества, а также интеллигенции дореволюционной закалки, по большей части восторгались Дворцом Советов. Луначарский, например, писал: «Здание грандиозное, но легкое и устремленное вверх».

А драматург Лев Славин в одном из своих сценариев упоминал этот проект — о нем беседовали два героя пьесы: «А над всей этой радостной прекрасной дорогой господствует грандиозный белый Дворец Советов с фигурой Ленина над ним, окруженный скульптурами, террасами, аллеями, ниспадающий полукруглым амфитеатром к водам Москвы-реки...

— Здесь будут идти вниз гранитные уступы. Забьют фонтаны. Расстелются газоны. В Москву-реку вольются воды Волги. Она станет полноводной. Большие трехэтажные волжские теплоходы поплывут по ней. Вы видите это, Петя?

— Вижу...

— Красиво?

— Очень красиво».


* * *

Проектов, кстати, было множество. Один из них принадлежал маститому Ле Корбюзье. Специальная книга, посвященная различным вариантам главного здания страны, комментировала его в таких словах: "Генплан Дворца Сонетов разрешен с четким выявлением всех главных групп помещений. Строго симметричное расположение основных и вспомогательных зал по отношению к продольной оси создает несколько искусственное впечатление.

Эскизы генплана, помеченные первый 6 октября и последний, восьмой, 22 ноябри (1,5 месяца), указывают на постепенный отход от весьма сложных комбинаций отдельных элементов плана к наиболее упрощенному последнему варианту. При этом основные части - большой и малый залы, вспомогательные залы и административные помещения - по своему очертанию все время остаются без изменений и, по-видимому, не являются предметом длительных исканий. Эти вскрывает процесс творчества Корбюзье, идущего от частностей к общему или, как он сам говорит в своей обширной объяснительной записке, "от сложности к синтезу". Этот подход не может обеспечить достаточной цельности и связности общего решения, что видим мы и у Корбюзье как в этом проекте, так и в его предшествующих крупных работах (дом Центросоюза, проект дворца Лиги Наций).

Говоря о генплане, следует указать, что линии застройки выходят за пределы отведенного участка. Оформление участка зелеными насаждениями оригинально. Открытый доступ к сооружению представляет правильный прием.

Большой зал на 15 000 чел. Принятый Корбюзье основной прием ввода всей людской массы в большой зал без лестниц по сплошной наклонной поверхности от входа до последнего ряда мест - самое блестящее предложение во всем проекте. В сущности, это единственное, что является на настоящем конкурсе ответом на массовое значение зала.

Пропускная способность, однако, не соответствует принятым у нас нормам. Лестницы для разгрузки недостаточны, неудачны по подходу к ним и по их сосредоточенному расположению сзади мест, Фойе (аванзал) широко задумано, но лишено естественного освещения. Сосредоточенный в одном месте ресторан на 14 000 чел. неудачен: тесен, с неудобным подступом, не освещен. Вспомогательные для него помещения с нашей точки зрения совершенно неудовлетворительны. Курительные темные.

Три главных артерии для прихода в большой зал всей людской массы при ширине от 4 до 18 м. достаточны едва лишь на половину всего количества публики. Расстояние наиболее удаленных мест зала на 108 м. не обеспечивает ни видимости, ни слышимости без искусственных приспособлений и дополнительного оборудования.

Весьма значительным недостатком основного приема, который должен отразиться на впечатлении от зала для входящих, является загрузка публикой, все время идущей спиной к эстраде.

Самая ширина проходов, выигрышная при движении по ним потоков людских масс, становится отрицательным качеством для сидящих, разъединяемых промежутком шириной до 18 м. Наличие срединного прохода, разделяющего зал на две части, также не вполне целесообразно.

Прохождение демонстраций по наружным пандусам через эстраду должно создавать эффектное зрелище. Возможность прохождения демонстраций черед наружную террасу также очень выигрышный архитектурный прием.

Общая композиция главного зала оригинальна, места разбиты красиво, хотя вертикальный профиль зала, как нам кажется, недостаточно прорисован.

Малый зал на 5900 чел., разрешен аналогично большому, но помимо амфитеатра для делегатов имеет большой, сильно нависающий балкон для публики. Вспомогательные помещения без естественного освещении. Максимальное удаление зрителя от сцены - 67 м - очень велико. Эвакуация сообразно нашим нормах недостаточно обеспечена.

Залы на 500 и на 200 чел. сгруппированы около общего фойе, что следует признать удачным. Но для внешнего объема здания они невыгодны, внося излишнюю раздробленность композиции.

Группа административных помещений должна служить связью между двумя большими объемами".

Иными словами, проект вроде как привлекал внимание, но был далек от совершенства: "Для настоящего задания проект явился чрезмерно утилитарным. Тем не менее, по исключительной новизне и целесообразности общего решения большого зала и по приему прохождения демонстраций, этот проект представляет весьма большой интерес".


* * *

Возведение Дворца советов считалось стройкой номер один во всем СССР. Путеводители по городу советовали экскурсантам задержаться возле стройплощадки: "Мы видим площадку, где раньше было огромное, но безвкусное здание храма Христа-спасителя. Теперь здесь ведутся подготовительные работы для строительства грандиозного Дворца советов. Постановление о постройке в Москве Дворца советов было принято га I съезде советов Союза ССР в 1922 г. по докладу товарища Сталина и по предложению товарища Кирова. В результате конкурсов с участием лучших советских и заграничных архитекторов и двух закрытых соревнований на лучший проект Дворца, за основу был принят проект, представленный архитектором Б. М. Иофаном Окончательный проект разработан Б. М. Иофаном, академиком архитектуры В. А. Щуко и профессором архитектуры В. Г. Гельфрейх".

Агитпропаганда старалась вовсю: "В былые годы в этом храме собирались помещики и купцы, чиновники и фабриканты, жандармы и проститутки, весь "цвет" старого гнусного мира царских времен. Когда 9 января 1905 года в г. Ленинграде по приказу царского правительства были расстреляны сотни рабочих, в храме "христа-спасителя" намекали в проповедях, что рабочие-де могли быть подкуплены японцами… Чем же объясняются в таком случае всякие слухи о "ценном искусстве" в храме "христа-спасителя", особенно распускаемые в дни сноса этого бывшего храма? Никакими нашептываниями не остановить соцстроительства. Им важна не церковь. Церквей еще много. Им важно использовать снос храма как повод к тому, чтобы больше вредить соцстроительству. Наше могучее строительство идет вперед и никакими заклинаниями его не задушить. Лакеи поповщины, всякие вредители большого и маленького масштаба заинтересованы искривить нашу политику. Надо давать отпор выпадам на тему о разрушении исторических памятников".

Это не мешало несогласным с грядущей заменой писать и, более того, публиковать свои протесты, в том числе и стихотворные. Вот, например, стихотворение Н. В. Арнольда "Храм Христа Спасителя в Москве":


Прощай, хранитель русской славы -

Великолепный храм Христа,

Наш великан золотоглавый,

Что над столицею блистал.


По гениальной мысли Тона

Ты был в величии простой.

Твоя гигантская корона

Горела солнцем над Москвой.


С тобой умолкли отголоски

Великого Бородина.

Исчезли мраморные доски

И с ними храбрых имена…


Мне жаль художников и зодчих

Большой сорокалетний труд,

И помириться мозг не хочет,

Что храм Спасителя снесут…


Нет ничего для нас святого.

Что шапка золота литого

Легла на плаху под топор…


Храм, разумеется, снесли - плач стихотворцев не был для властей существенной аргументацией. Один из современников - М. Л. Пастернак - описывал, как проходил демонтаж этого сооружения - взрыв, как известно, прогремел не сразу: "Первое изменение в области храма не заставило себя долго ждать. Когда весь он оказался в окружении замкнувшейся ограды, мы увидели на золоте большого среднего купола, почти под самым яблоком креста, небольшой черный зияющий квадратик. В бинокль мы увидели открытый лаз; можно было разглядеть даже темные силуэты людишек, то подходивших к краю, то скрывавшихся внутри и в глубине купола. Можно было также разобрать, как людишки эти, привязанные канатами и сидевшие на досках, работали по разрезке, снятию и уборке золоченых листов, представлявших большую ценность; разговоры о золоте купола были, несомненно, преувеличены, но какое-то содержание чистого золота в медной обшивке наличествовало - снятые листы уносились бережно, через лаз, вовнутрь.

Работа шла четко и быстро. На следующее утро нас встретил уже не черный зияющий в золоте лаз, а целый пояс обнаженных ребер в паутине распорок и раскосов.

День за днем остов большого купола, а заодно и других, малых куполов, своей кружевной ажурностью и небывалой легкостью рисунка стали спорить с темными, плотными кирпичными полусферами сводов, похожими на тюбетейки. Сложный каркас куполов заканчивается теперь чернеющим железом остовов крестов, ранее бывших золотыми.

Видимое нами разрушение прекратилось. Все золото было снято и исчезло. Смотреть стало не на что, а облегченный вид верха - укором глядел, в свою очередь, на нас, точно мы своим любопытством усиляли боль уничтожения.

Земля - теперь земля, а не купола храма - захватила все наше внимание. Новенькие, вероятно, только что окрашенные грузовые автомобили остановились вдоль тротуара, отделявшего Всехсвятский проезд от площади; три однотипных машины, кроме их нового и свежего вида, привлекли наш интерес еще и большой их мощностью. С одного из них скатили на землю катушку, подобную тем, на какие накручены кабели телефонов и электросетей. Другая, такая же, пока еще находилась в кузове другого автомобиля. Шоферы вышли из кабин и, покуривая, о чем-то спорили, показывая руками на стену храма. Катушки стали подталкивать к храму, и толщенный, белый, новый, как сами машины, манильский канат, чуть ли не в руку толщиной, стал змеиться по земле вслед за уходящей катушкой. Потом с другой машины спустили на землю вторую катушку и стали так же разматывать другой канат, ложившийся рядом с первым. Такие манипуляции нас заинтриговали".

А готовились вот к чему: "Оба каната своими концами - для нас невидимо - были приторочены к большому черному кресту среднего купола храма. Когда все было подготовлено и к тем же канатам была закреплена одна из машин, шофер дал ей задний ход к стене храма, а затем - самый полный вперед. Машина, яростно взревев, ринулась к проезду, но, не дойдя до тротуара, задрожав и как бы брыкнув, вздернулась в воздух, схваченная, как тетивой, натянувшимся канатом. Задние колеса оторвались от земли, и вся система, связанная канатом, - на долю мгновения оказалась гипотенузой воображаемого треугольника, катетами которого стали - горизонталь земли и вертикаль стены храма. Немыслимая неожиданность была чудовищна; не успели мы и глазом моргнуть, как происшедшее приняло свой обычный вид - машина плотно стояла на всех четырех колесах на мостовой, канат, подрожав и попружинив, снова провис своей математической кривой, шофер, ошеломленный, вытирая пот со лба, вылез из кабины и стал проверять машину и крепление канатов.

Такого афронта никто, естественно, не ожидал; он напугал шофера. Все ждали падения креста. Он же стоял невредимый, непоколебимый, надменный и прямой, как ему полагалось.

После некоторого перекура и обычной в таких обстоятельствах взаимной перебранки, шоферы решили повторить акцию, усилив быстроту и натиск рывка и тем заставили крест все же свалиться…

Сколько искр посыпалось вокруг целыми каскадами, сколько лязга и скрежета раздавалось, покуда крест скользил, цепляясь за каждую зацепку ребер и переплета каркаса, все еще привязанный к автомобилям, отъезжающим к проезду; с каким дьявольским ударом, в столбе земли и пыли, упал и зарылся железный лом, никому уже более не интересный… До самого конца зрелище полно было драматического трагизма борьбы и умирания. Живая мощь была разбита и раздавлена холодной грубостью механизма; во всем увиденном читался невысказанный, но ясно чувствуемый исторический приговор всему прошлому - всем настоящим; прошлое лежало в пыли, в кусках разбитого, смятого и покореженного железа".

Зато поэты просоветские радовались сносу несказанно. В первую очередь, конечно, Демьян Бедный:


Снесем часовенку, бывало,

По всей Москве ду-ду! ду-ду!

Пророчат бабушки беду.

Теперь мы сносим - горя мало,

Какой собор на череду.

Скольких в Москве - без дальних споров -

Не досчитаешься соборов!

Дошло: дерзнул безбожный бич -

Христа-спасителя в кирпич!

Земля шатнулася от гула!

Москва и глазом не моргнула.

- "Дворец Советов" строят, вишь! -

Москву ничем не удивишь.


Андрей же Платонов весьма колоритно описал процесс устройства своего героя на строительство Дворца ("Усомнившийся Макар"): "Макар счастливо вздохнул и почувствовал голод. Тогда он пошел к реке и увидел постройку неимоверного дома.

- Что здесь строят? - спросил он у прохожего.

- Вечный дом из железа, бетона, стали и светлого стекла! - ответил прохожий.

Макар решил туда наведаться, чтобы поработать на постройке и покушать.

В воротах стояла стража. Стражник спросил:

- Тебе чего, жлоб?

- Мне бы поработать чего-нибудь, а то я отощал, - заявил Макар.

- Чего ж ты будешь здесь работать, когда ты пришел без всякого талона? - грустно проговорил стражник.

Здесь подошел каменщик и заслушался Макара.

- Иди в наш барак к общему котлу,– там ребята тебя покормят, - помог Макару каменщик. - А поступить ты к нам сразу не можешь, ты живешь на воле, а стало быть - никто. Тебе надо сначала в союз рабочих записаться, сквозь классовый надзор пройти.

И Макар пошел в барак кушать из котла, чтобы поддержать в себе жизнь для дальнейшей лучшей судьбы".

Описание самих строительных работ было не менее колоритным: "На постройке того дома в Москве, который назвал встречный человек вечным, Макар ужился. Сначала он наелся черной и питательной каши в рабочем бараке, а потом пошел осматривать строительный труд. Действительно, земля была всюду поражена ямами, народ суетился, машины неизвестного названия забивали сваи в грунт. Бетонная каша самотеком шла по лоткам, и прочие трудовые события тоже происходили на глазах. Видно, что дом строился, хотя неизвестно для кого. Макар и не интересовался, что кому достанется, - он интересовался техникой как будущим благом для всех людей…

Макар обошел всю постройку и увидел, что работа идет быстро и благополучно".

Да, разумеется, все эти описания крайне фантасмагоричны. Но все равно - не больше, чем сама затея нечеловечески громадного дворца.

Уже упоминавшийся М. Пастернак описывал строительство гораздо более реалистично: "То тут, то там. в шахматном порядке раздавалось ритмическое и громкое уханье пневматических молотов, осаживающих высокие столбы свай. Несмотря на их внушительную высоту и большую толщину, они, казалось, легко и быстро уходили в грунт, точно забивали их не в землю, а в какой-то кисель. Число свай было огромно; поэтому, хотя каждую забивали быстро, все сваи забивали в течение более месяца. Когда сваи ушли в землю и уровень снивелированной площадки еще несколько углубился, став как бы общим фундаментом под будущую постройку, постепенно начали грибами вырастать пирамиды опор - так называемые башмаки - под будущую конструкцию сооружения. Затем, с еще более размеренной постепенностью и не спеша, появлялись металлические торчки ребер и подкосов колоссального в будущем каркаса Дворца".

А пропагандист и краевед А. Логинов мечтал: "Когда над Москвой возникнут вечерние тени, алые отблески заката дольше всего задержатся на металлической статуи Ленина над Дворцом Советов.

И наутро горячие лучи еще невидимого с земли солнца окрасят пурпуром поднявшуюся в синюю высь скульптуру Ильича: он первым видит солнце.

С головокружительной высоты великий Ленин простирает руку над Москвой, над всей необъятной страной нашей.

И, может быть, в ту же минуту из рабочей комнаты в Кремле сюда будет обращен спокойный и мудрый взгляд Того, кому вверил Ленин исторические судьбы коммунизма".

Книга Анатолия Логинова "Наша Москва" - откуда, собственно, был взята эта цитата, вышла в 1947 году. Не остается сомнений в том, кого автор имел в виду в самом последнем абзаце.

Любопытна в этом смысле книга Лопатина и Романовского "Москва 1945 года", появившаяся в 1939 году. Он в ней пишет о Дворце Советов как о деле завершенном: "Экспресс, громыхая на рельсовых стыках, легко взял небольшой подъем - и вдруг за поворотом возникло бесконечное море огней. В самом центре этого огненного половодья, в высоте над миллионами светящихся точек, различался туманный силуэт колоссальной человеческой фигуры. Гигантская рука статуя была простерта над мировым городом…

- Ленин, - прошептал Герасимов. - Дворец Советов!..

Подъехав к Дворцу Советов, Герасимов убедился, что в его распоряжении еще добрых полчаса. Он решил обойти вокруг Дворца.

Перед главным входом на небольшой высоте недвижно висели в воздухе два серебристых привязных аэростата. Между ними, подвешенный на толстых тросах, спускался громадный экран телевизора. Перед ним уже собралась многотысячная толпа москвичей. Они ждали. Вскоре на экране возникнет трибуна Большого зала, появятся знакомые лица вождей и радиорупоры разнесут над Москвой речи ораторов.

Иван Артемьевич шел дальше… На фасаде Дворца, окружая его со всех сторон, растянулась гигантская высеченная из гранита лента барельефов. Перед Герасимовым проходила история героической борьбы угнетенных всего мира за счастье человечества. Он видел колонны рабов, восставших против цезарского Рима под предводительством мужественного Спартака, толпы немецких крестьян, штурмующих мрачные замки феодалов, фигуру Ивана Болотникова, ведущего свою сермяжную рать на боярскую Москву, видел трагическую гибель Парижской коммуны и взятие Зимнего дворца…

За четверть часа до открытия съезда Иван Артемьевич через 38-й подъезд вошел во Дворец и поднялся на лифте-экспрессе.

Перед ним раскрылась бесконечная анфилада огромных фойе. Мрамор, цветы, картины, скульптура. В одном из фойе Герасимов долго стоял перед бронзовым бюстом своего старого друга, Героя социалистического труда, агронома Митрофана Федоровича Завьялова. Он пошел дальше. И не было конца нарядным, торжественным залам…

В каждом фойе был свой особенный, присущий только ему климат: знойный, сухой воздух казахских степей, аромат цветущих яблоневых садов Украины, смоляной запах хвойного вологодского леса и воздух залитого солнцем Черноморского побережья. Ивану Артемьевичу чудилось, будто он совершает сказочное путешествие по необъятным просторам своей страны.

В кулуарах Дворца толпились группы делегатов. Герасимов слышал обрывки разговоров.

У диаграммы нефтедобычи стояли нефтяники. Атакуемый делегатами Башкирии и Урала, молодой инженер-азербайджанец упорно пытался отстоять честь старого Баку перед патриотами новой нефтяной базы Союза, вот уже год не уступающей по добыче «черного золота» старому Апшеронскому полуострову.

Награжденный всеми орденами Союза, седой, как лунь, но все еще бодрый и подвижной, строитель Куйбышевского гидроузла возбужденно читал вслух только что полученную им телеграмму: "Сообщите съезду: сегодня в ночь опробованы насосные станции Заволжской оросительной системы. Механизмы работали безукоризненно".

Сибирский делегат обстоятельно разъяснял своему собеседнику все преимущества подземной газификации кузнецкого угля для снабжения газом городского хозяйства Томска.

За несколько минут до начала заседания Иван Артемьевич занял свое место.

Много раз видел он фотографии Дворца Советов, но только сейчас по-настоящему ощутил, как грандиозен его Большой зал.

Зал шумел, как морской прибой. Старые друзья обменивались веселыми приветствиями. Пневматическая почта принесла Герасимову записку от его друга из ложи Героев Советского Союза.

Точно в 7 часов вечера за столом президиума появился товарищ Сталин в окружении своих боевых соратников. Тысячи человек встали со своих мест, и гром аплодисментов потряс зал.

Из-за стола президиума поднялся одетый в скромную куртку человек, имя которого знает весь мир…

Товарищ Сталин начал свой доклад. Сидевший справа от Ивана Артемьевича гость – испанец, нагнувшись к ручке своего кресла, передвинул стрелку маленького циферблата на деление с надписью «испанский» и приложил к уху трубку радиотелефона.

В изолированных кабинах, скрытые от глаз делегатов, десятки опытных переводчиков мгновенно переводили и транслировали речь вождя. Слова товарища Сталина, родные и понятные всему трудящемуся человечеству, неслись над миром".

О том, что этот вип-объект может по каким-либо причинам не увидеть свет, в то время даже думать не могли.


* * *

Авторы технической документации предусмотрели многое. Автоматические двери на фотоэлементах, скоростные лифты. Одних только кабин механизированных гардеробов предполагалось тридцать тысяч. Была разработана даже уникальная система микроклимата. Журнал "Техника молодежи" сообщал в 1940 году: "Как часто еще люди уходят из театра усталыми, разбитыми, с головной болью только в результате недостаточной вентиляции зрительного зала.

Ничего подобного не должно быть во Дворце Советов. Посетитель Дворца Советов должен оставаться бодрым все часы пребывания в нем и оставлять Дворец, чувствуя себя отдохнувшим.

Все эти задачи решаются созданием в помещениях Дворца Советов "искусственного климата".

Одной из наиболее интересных проблем в этой области является вентиляция Большого зала Дворца Советов. Этот зал, рассчитанный почти на 22 тыс. мест, имеет объем около одного миллиона кубических метров. Круглый зал перекрыт куполом, наиболее высокая точка которого отстоит от пола на 100м. Среднюю часть зала занимает партер, а далее кольцами располагаются места амфитеатра.

Для проветривания зала такого большого объема ни одна из существующих схем вентиляции не оказалась пригодной. Обычные методы вентиляции зрительных залов "сверху - вниз" или "снизу - вверх", широко практикуемые у нас и за границей, не могут создать надлежащего "климата" во всех местах Большого зала.

Строители Дворца Советов обратились за помощью к ученым. В институте им. Обуха оборудована специальная опытная камера, в которой создаются различные режимы воздушной среды. В камере стоят кресла, в которых располагаются люди. Сотрудники института с помощью ряда приборов контролируют самочувствие людей при разной температуре и влажности воздуха. В результате этой экспериментальной работы, проводимой под руководством проф. А. А. Летавет, должны быть выяснены условия, при которых зрители Большого зала будут чувствовать себя лучше всего. Исследования еще не закончены, но уже можно считать установленным, что наиболее подходящей является температура воздуха в 20 - 21° и влажность, равная 50 %. Скорость движения воздуха около лица человека должна составлять от 0,1 до 0,2 метра в секунду.

Однако одних лабораторных наблюдений над изолированными креслами еще недостаточно, чтобы судить об истинной картине движения воздуха в помещении большого объема. Амфитеатр Большого зала Дворца имеет значительный подъем. Достаточно указать, что последний его ряд возвышается над партером на 24 метра. Возникло опасение, что насыщенный углекислотой воздух из нижних рядов пойдет не прямо вверх, а будет перемещаться наклонно по амфитеатру. Тогда верхние ряды амфитеатра получат меньше кислорода, чем нижние".

В результате было спроектирована уникальная система вентиляции, которая, увы, по сей день не была нигде реализована: "Очищенный от пыли и других примесей, увлажненный или осушенный, подогретый или охлажденный до необходимой температуры и получивший приятный запах воздух засасывается вентилятором и, пройдя звукоглушитель, по специальным воздухопроводам нагнетается в большое пространство под амфитеатром. Отсюда по сложной сети каналов он подается в Большой зал. Каналы проходят в спинках кресел, в которых устроены отверстия, закрытые решетками.

Каждый зритель имеет перед собой решетку, через которую ему подается воздух. Зритель может по своему усмотрению регулировать количество подаваемого воздуха передвигая ручку особого клапана. Воздух выходит из кресел под углом 51 градус к вертикали и обвевает лицо зрителя слабым ветерком.

Затем воздух косыми потоками поднимается кверху и через отверстия в куполе отводится вытяжную шахту".

Огромное внимание уделялось освещению этого объекта: "По вечерам лучи прожекторов, вырвавшись из крыши Дворца Советов, зажгут благородную сталь памятника ярким серебристым блеском. И над Москвой, над Страной Советов, над миром в ослепительном свете засияет под облаками образ великого Ленина". Во Всесоюзном электротехническом институте устраивали специальные опыты над огромным макетом Дворца. Рождались любопытные идеи: "На фасад здания и на статую можно направить лучи мощных прожекторов, установленных на крышах ближайших высоких домов. Существенный недостаток этого способа заключается в том, что пучки света, хорошо видимые ночью, будут как бы "привязывать" Дворец к земле. Но этого впечатления можно избежать, поставив на уступах Дворца Советов добавочные прожектора. Тогда здание окажется как бы в центре гигантского светового ореола".

Впрочем, рассматривались и другие варианты - в частности, освещение статуи Ленина изнутри и подсветка Дворца Советов из его собственных окон.

Поражал Большой зал Дворца. Пресса писала: "В этом зале будут происходить всесоюзные съезды и мировые конгрессы, массовые празднества, театральные спектакли и цирковые представления, выступления мощных хоровых ансамблей и оркестров, физкультурных коллективов и различных коллективов художественной самодеятельности.

Большой зал рассчитан почти на 22 тыс. человек. Он имеет форму круга и перекрыт высоким сводом. Размеры зала необычайно велики: его диаметр равен 140 метрам, высота составляет 100 метров, а общий объем достигает почти одного миллиона кубических метров. Такой объем имеет самое высокое здание мира - небоскреб Эмпайр-билдинг в Нью-Йорке. Таким образом, этот небоскреб по кубатуре целиком мог бы поместиться в одном лишь Большом зале Дворца Советов.

В середине зала находится арена диаметром в 20 метров. Она окружена широким поясом партера. Вокруг партера, возвышаясь друг над другом, расположены места амфитеатра. Позади него идет по кругу мощная колоннада, поддерживающая свод. За колоннадой тянется широкий кольцевой проспект, по которому свободно может прохаживаться публика во время антрактов и перерывов. В южной части зала особый сектор занимают места президиума.

Если в Большом зале происходит какой-либо съезд, то арена также заполняется креслами, и вся середина зала превращается в сплошной партер. И наоборот: весь партер можно, в случае необходимости, освободить от кресел; тогда получится громадная арена диаметром в 42 метра. Кроме того, для сценических надобностей используется сектор мест президиума, а также межколонные пространства, расположенные за амфитеатром. Эти пространства весьма значительны. Так, например, площадь между двумя колоннами равна большой сцене Московского Художественного академического театра. Она имеет в ширину 12 метров и в глубину - 7 метров.

Круглая форма зала не позволяет устроить обычную театральную сцену, позади которой находятся декорационные мастерские, артистические уборные и пр. Все это здесь расположено внизу, под ареной, в так называемом трюме. Он занимает обширную площадь под Большим залом, и глубина его, считая от пола партера, достигает 14 метров.

Одним из наиболее примечательных сооружений, находящихся в трюме, является кольцевой конвейер. Он представляет собой большое кольцо, внутренний диаметр которого равен 57 метрам, а внешний - 77 метрам. Таким образом, ширина кольца составляет 20 метров. Весь конвейер опирается своими ходовыми колесами, идущими в четыре ряда, на круговой четырехрельсовый путь и может при помощи моторов вращаться и по часовой стрелке и в обратном направлении.

Под огромным сводом, вверху, возможен показ цирковых аттракционов, демонстрирование работы краснофлотцев на реях и пр.".

Как известно, строительство было приостановлено с началом Великой Отечественной. Пастернак вспоминал: "Деревянная ограда площади, за которой кое-где стал подниматься металл будущего каркаса, временем и человеком была местами повреждена, и в щели можно было видеть эти большие черные поля, там, внизу, чаще всего покрытые большими озерцами дождевых или грунтовых вод; эти воды стояли и цвели, обновлялись, заливали другие пространства; из них островками выставлялись наружу бетонные скалы опор, какие еще без железной надстройки, какие - особенно ближе к Кропоткинской площади - с начатками каркаса. От года к году это зрелище теряло остроту своей новизны и анекдотичности.

Не знаю, действительно ли в этих озерцах стали водиться караси, как ходили слухи, но, видно, какую-то рыбешку кто-то и вылавливал!"

Такое вот фантасмагорическое окончание величайшего архитектурного проекта того времени.


* * *

Правда, были жалкие попытки вернуться к этому строительству — сначала в уменьшенном виде, а затем и вовсе на окраине Москвы. Но безуспешно. В шестидесятые годы газеты писали: «Подчинение внутреннего пространства Дворца высотной форме здания-постамента послужило источником очень серьезных противоречий и недостатков в его композиции. Богато отделанные, грандиозные по размерам помещения Дворца не были бы удобными для использования. Размещение помещений в ярусах огромного пирамидального объема затрудняло бы их загрузку, связь и эвакуацию, оборудование и освещение. Преувеличение объема здания повлекло бы за собой неоправданные затраты труда и материалов при его возведении и увеличило бы стоимость эксплуатации. По опыту строительства в Москве, эксплуатация высотных зданий обходится государству ежегодно в миллионы рублей. Скоростные лифты, насосные устройства, подающие воду на несколько сот метров вверх, дополнительные затраты на отопление, на проведение ремонтных работ и т.д. значительно повысили бы ежегодную стоимость эксплуатации Дворца Советов... Недостатком Дворца в проекте 30-х годов является также отсутствие связи этого здания с окружением. Для строительства Дворца Советов был выбран участок вблизи Московского Кремля. Вместе с тем его композиция была задумана без учета архитектуры исторически сложившейся центральной части Москвы. Дворец Советов находился бы в резком противоречии с окружением из-за грандиозности своих размеров, сверхмонументальности форм, уникальности строительных материалов. Следует особенно подчеркнуть исключительную немасштабность этого сооружения, имеющего форму монумента, неслыханно преувеличенного по размерам. Выстроенное, оно подавляло бы гигантской величиной своих форм приблизившегося к нему зрителя, равно как и все окружающие его сооружения. На большом расстоянии оно выглядело бы значительно меньше своего действительного размера, неузнаваемо изменяя панораму Москвы... Композиция Дворца не отвечала в полной мере требованиям того времени, когда она была задумана, ни тем более изменившимся требованиям последующих лет. Этим объясняется отказ от старого проекта и объявление нового конкурса по новой программе».

Затем дело и вовсе заглохло.


* * *

По иронии судьбы на месте этих вод в 1960 году построили бассейн. Открытый. Под названием "Москва". Сразу же возникла поговорка: "Был храм, потом хлам, теперь срам". Верующие москвичи, конечно, осуждали желающих поплавать в этой теплой "луже" в самом центре города. Что их, разумеется, не останавливало. Бассейн имел успех. Поговаривали о существовании некой группы христианских мстителей и мстительниц, которые, якобы топили в бассейне людей. Но это все таки из области городских страшилок. Говорили также о вреде, который представляет пар для картин музея изобразительных искусств и редких книг Российской государственной (в то время - Ленинской) библиотеке - это ближе к истине.

И новые путеводители по городу, с тем же пафосом, с которым совсем недавно воспевали главную стройплощадку Москвы, принялись посвящать гимны новому социокультурному объекту: "Участок берега между Кропоткинской набережной, Волхонкой и Соймоновским проездом занимает парк с открытым бассейном посередине. Это самый большой плавательный бассейн в Европе, вмещающий одновременно до двух тысяч человек. Объем воды в нем - 24 тысячи кубических метров. Вокруг бассейна - пляж, усеянный морской галькой. На плоских крышах павильонов - солярии".

Поэт Алексей Дидуров, которому довелось поработать в бассейне спасателем, вспоминал: "У бассейна "Москва" был режим работы и жизни обратный режиму ресторанов и кафе: в них главное, престижное время от века и по днесь - вечера, а день - холостой: семейные, пенсионерные, ветеранские, трудовые - в обеденный перерыв на производстве и в конторах, - обеды по прозванию "комплексные", наспех сляпанная дешевка, а уж вечером - страда, вкалывание до пота на барыш и кураж. Бассейн же наоборот по вечерам запускал внутрь себя публику того сорта, что дневала в общепите, и становился (не из-за своего ли отношения к этому двуногому ширпотребу массовой категории?) похож, особенно в холода, на огромный чан в аду, паром дымящийся над плавающими головами, кажущимися сваренными из-за стандартных розовых резиновых шапочек. А над ними по краям чана, - руки в боки, - дежурные по секторам, "дежи" - чем не черти-смотрители. Жутковатое зрелище".

Да, сегодня и это - история.

 
Подробнее о храме Христа Спасителя - в историческом путеводителе "Пречистенка. Прогулки по старой Москве". Просто нажмите на обложку.