Город на Химке

Город Химки назван, разумеется, по речке Химки, название которой, а сожалению, отследить не удается. Версий множество, и все они активно противоречат друг другу. Самая распространенная из них - "мелкая, незначительная, бесполезная". Впрочем, существует и красивая легенда, как же без нее. Якобы здесь утопилась девушка-красавица по имени Химка. От чего утопилась? Разумеется, от неразделенной любви.

Место было романтичным. Неспроста же в 1842 году в именно в Химках провожали Гоголя - в очередную заграничную поездку. Правда, грустными, странными были те проводы. Сергей Аксаков вспоминал: "Без всяких искренних, дружеских излияний, которым, казалось бы, невозможно было не быть при расставаньи на долгое время между друзьями, из которых один отправлялся с намерением предпринять трудное и опасное путешествие ко святым местам, - доехали мы до первой станции (Химки, в 13 верстах от Москвы). Мих. Сем. Щепкин, приехавши туда прежде нас с сыном, пошел к нам навстречу и точно встретил нас версты за две до Химок. Приехавши на станцию, мы заказали себе обед и пошли все шестеро гулять. Мы ходили вверх по маленькой речке, бродили по березовой роще, сидели и лежали под тенью дерев; говорили как-то мало, не живо, не связно и вообще находились в каком-то принужденном состоянии. Гоголь внутренно был чрезвычайно рад, что уезжает из Москвы, но глубоко скрывал свою радость... Мы воротились с прогулки, довольно скучной, сели обедать, выпили здоровье Гоголя привезенным с собой шампанским и, сидя за столом, продолжали разговаривать о разных пустяках до приезда дилижанса, который явился очень скоро. Увидав дилижанс, Гоголь торопливо встал, начал собираться и простился с нами, равно как и мы с ним, не с таким сильным чувством, какого можно было ожидать".

Как, вероятно, читатель уже догадался, имелась в виду станция не железнодорожная, а обыкновенная, почтовая, стоящая на тракте. А станция для рельсового транспорта (она первое время звалась Химская) открылась здесь в 1851 году. Поначалу она была первой станцией после Москвы. Две деревянные платформы, здание вокзала, будка для жандарма, еще одна - железнодорожная - будка, жилой дом для служителей станции (начальник с помощником, кассир и жандарм), буфет с золотым гребешком. Зал ожидания был назван - для понятности - гостиницей. Мебель - дуб. Пол - паркет. Все это производило впечатление странное - бессмысленный кусок цивилизации посреди сплошного леса.

Впрочем, за лесополосой тогда уже скрывались дачи, а появление станции сделало эту дачную местность еще более популярной. Тем более, что станция была по статусу солидная, 4-го класса, и поезда здесь стояли целых десять минут.

"Спутник дачника по окрестностям Москвы замечательным по условиям дачной жизни и в историческом отношении" 1888 года писал: "Местность в высшей степени живописна, суха и удобна для дачников. Громадный сосновый лес, пруд и речка Химка, в которой дачники занимаются рыбной ловлей, а также купаются. Воздух необыкновенно здоровый и чистый. Вообще эта местность одна из удобных для дачной жизни и излюблена москвичами. Жизненные припасы доставляются из Москвы".

Находящееся рядом село Соколово привлекало людей творческих. Особо отличалась дача Герцена с Грановским. П. В. Анненков о ней писал: "В средине лета подмосковное село это образовало нечто вроде подвижного конгресса из беспрестанно наезжавших и пропадавших литераторов, профессоров, артистов, знакомых, которые, видимо, все имели целью перекинуться идеями и известиями друг с другом. Хозяева жили в страшном многолюдстве и, по-видимому, не имели времени сосредоточиться на каком-либо своем собственном, специальном занятии. Гости калейдоскопически сменялись гостями: тут, кроме Панаева, оставившего и описание Соколовской жизни, промелькнули в моих глазах Н. А. Некрасов, давно уже мне знакомый и возбуждавший тогда общий симпатический интерес своей судьбою и своей поэзией; затем Ив. Вас. Павлов, здесь впервые мною и встреченный и поражавший оригинальной грубостию своих приемов, под которыми таилось у него много мысли, наблюдения, юмора и т. д.; Евг. Фед. Корш, старый Щепкин, молодой, рано умерший Засядко, начинающий живописец Горбунов, сделавший литографированную коллекцию портретов со всего кружка, были постоянными посетителями Соколова. Совсем не праздно жили и хозяева дачи в этом водовороте гостей и наезжих со всех сторон, как могло показаться сначала. Так Герцен печатал и продолжал свои письма об изучении природы; Грановский приготовлялся к новой, второй серии публичных своих лекций; Кетчер переводил Шекспира упорно".

Естественно, с появлением железной дороги сюда потянулось еще больше любителей прогуляться по лесу, насладиться по тем временам нетронутой природой. Химки даже проникли в городские частушки:


В Химках гуси и дельфины

С берегов ныряют в пруд.

И оттуда, из-под тины,

Огневым фонтаном бьют.


Сказка, да и только.


* * *

Впрочем, не обходилось без трагикомических сюжетов. Один из них, случившийся в 1884 году описывал Антон Павлович Чехов в своих неподражаемых "Осколках московской жизни": "На днях обер-кондуктор Васильев арестовал адвоката Кишкина. Как вам это понравится? Арестовал. - "Я вас арестую!" и больше ничего... Адвокат ехал со ст. Химки на полустанок Сходня. Проезжая ежедневно сей малый путь, он платил обыкновенно за расстояние между станцией и полустанком, на сей же раз Васильев потребовал от него, чтобы он заплатил за всю станцию, т. е. за расстояние между Химкой и Крюково. Вышло препирательство, не столько, конечно, из-за ничтожных копеек, сколько из-за "принципа". Оказалось на сей раз, что и у обер-кондукторов бывают принципы. Скандал кончился весьма скверно. Когда поезд подошел к Сходне и Кишкин хотел выйти из вагона, то его потянули обратно за фалды и заперли с обоих концов вагон. Когда же он подошел к окну, чтобы позвать к себе на помощь, то Васильев отбросил его от окна и приказал ему сидеть. Поезд двинулся, и адвокат очутился "на военном положении", под арестом... Выпущенный в Крюково на свободу, он должен был, чтобы отправиться к родным пенатам, нанять лошадей и пролупить 20 верст... Таковы нынче обер-кондукторы... Впрочем, ведь нынче нет метрдотеля или тапера, который не лез бы в начальники и не превышал власти..."

Были тут и свои, известные каждому встречному и поперечному разбойники. К примеру, Тимоха поп-вор, проживавший тут, рядом, в Берсеневке. Константин Коничев в своей документальной повести об И. Д. Сытине писал: "Отлучился однажды Васильич днем в Москву, вернулся поздно: глядь, замки сломаны. Покража. Нет енотовой хозяйской шубы, из буфета серебряный сервиз, вилки, ложки, ножи - все исчезло.

Тимоха! Кто же больше.

Бежит Васильич ночью на станцию Химки, к жандарму:

- У Сытина на даче кража, украдены шуба из гардероба и серебро из буфета…

- На кого подозрение?

- На Тимоху Чуракова, на кого же больше. Разрешите позвонить в Москву, Сытиным на квартиру.

- Пожалуйста. А мы тоже примем меры…

Что делать с краденым добром? И дурак догадается: в Москву, Хитров рынок все проглотит. Решено - сделано. Раскинул Тимоха на Хитровом рынке сытинскую шубу дорогим мехом кверху, на мех разложил серебро с позолотой - превосходный сервиз.

Недолго пришлось зазывать покупателей. Подошел сыщик из уголовки, за ним стражник - башлык на шее, шашка на боку, револьвер с другого боку и свисток в зубах. И повели Тимоху в участок. Шуба внакидку. Серебро в мешке побрякивает. Вызвали Сытина туда же.

- Признаете свое добро, Иван Дмитриевич?

- Признаю".

У Сытина еще до этого произошел с Тимофеем конфликт. Он надеялся Сытину ворованных кур продавать, а тот отказался. За что Тимоха отомстил - стащил сытинского павлина. Да не только стащил, а еще и сожрал: "Тимоха украл павлина среди бела дня, зарезал, общипал, поджарил по всем правилам кулинарии, затем выпил сороковку водки и закусил жареным павлином. А потом ходил по деревням, гладил свое брюхо, приговаривая:

- Вот он где, павлинчик, полюбуйтесь! Павлинчиком закусил, павлинчиком. Кто из вас пробовал?! Ага!..

Деревенские ребятишки очень жалели сказочно прекрасную птицу, бегали за пьяным Тимохой, швыряли в него камнями, в десятки голосов кричали:

- Поп-вор, поп-вор!

- Тимоха бахвал, Тимоха нахал, куда павлина запихал?!

Но что поделаешь с Тимохой? Единственное, что мог Иван Дмитриевич сказать садовнику:

- Васильич, не тронь, не бей, не пачкай рук об этого Тимоху. Черт с ним!"

А в 1907 году здесь завелась своеобразнейшая шайка. Газета "Русский голос" сообщала: "Дачная местность Химки буквально терроризирована шайкой каких-то мошенников, которые оперируют под видом революционеров. Редко проходит день, чтобы кто-либо из дачников, по большей части из собственников, не получил, якобы от имени революционеров, требование денег на "революционную" пропаганду.

На днях такое требование было предъявлено г-же О., которой предлагалось положить в условном месте 15 000 руб., причем присовокуплялось, что, в случае отказа в исполнении требования или заявления об этом властям, О. будет убита до 5 августа.

По заявлении г-жи О. полиции о полученном ею письме у ней в имении были присланы для охраны стражники".


* * *

Впрочем, подобные истории были лишь фоном для более-менее безмятежной дачной жизни. Если и покушались, то чаще всего на телефонную медную проволоку, которая стоила в те времена внушительных денег. Да еще, случалось, донимало мелкое хулиганье. "Раннее утро" сообщало: "Химкинские дачницы-купальщицы очень обижаются на подсматривающих, бесцеремонных хулиганов, от которых положительно невозможно скрыться. Визг на реке стоит неимоверный".

Больше было слухов и невероятных домыслов. Вот, например, один из них: "Среди дачников, населяющих "Химки", циркулирует совершенно невероятный рассказ о задержанном крестьянами японце, который выдавал себя будто бы за китайца… и, что этот мнимый китаец давно принадлежит к целой шайке японцев, приехавших в Россию с специальной миссией отравлять таинственной жидкостью воду. Молва указывает очевидцев, видевших мнимого китайца".

Смех, как говорится, да и только.

В Химки любил наведываться на этюды художник Левитан с учениками. Как-то раз он приболел и написал ученикам, чтобы не ждали. Те решили приободрить Исаака Ильича, написали в ответ, чтобы тот быстрее выздоравливал, а то "грачи соскучились, не дают нам покоя и все время кричат: "Где Левитан, где Исаак Ильич?""

Намекая, разумеется, на знаменитую картину коллеги А. Саврасова.

Левитан ответствовал: "Передайте грачам, что как только встану - приеду. А если будут очень надоедать, попугайте: не только приедет, но и ружье привезет".

В начале двадцатого века здесь располагались почта, телеграф, аптека, трактир, ресторан, кегельбан, две колониальные лавки, "заведение для показа туманных картинок" (он же "Волшебный фонарь") и Арнольдовское благотворительное училище для глухонемых детей. А главная дорога Химок носила гордое имя "Царское шоссе".

Цивилизация порабощала Химки. Некогда заповедные и сокровенные, они все больше поддавались всяческим соблазнам современности. В частности, "Русские ведомости" от 1909 года сообщали: "17-го мая близ станции Химки, Николаевской ж.д. происходила автомобильная гонка. Благодаря хорошей погоде собралось значительное число москвичей. Гонка прошла благополучно, если не считать того, что один большой автобус с пассажирами раздавил небольшой мостик и на короткое время завяз. Пассажиры отделались небольшим испугом. Из состязавшихся мотоциклеток установленное расстояние - 1 верста - была пройдена в 39 секунд г. Пехачек (машина "Лорен и Клеман", в 3 ½ лош. силы.) Автомобиль, взявший первый приз, прошел то же расстояние в 31 секунду (г. Гасс, машина Бенц)".

Но дачники терпели и стрекотание моторов, и неприятный выхлоп от моторов. Престиж был превыше всего.


* * *

После революции инфраструктура Химок продолжала развиваться. Появились просветительские учреждения - школа, клуб имени товарища Калинина, библиотека. Открывается настоящий кинотеатр - старый добрый "Волшебный фонарь", с помощью керосиновой лампы демонстрировавший на экран статичные картины, уже мало кому интересен. Возникли пожарная часть, спортплощадка и амбулатория. Стало развиваться производство - трикотажная артель, мебельная фабрика, кирпичный завод. В 1937 году Химки становятся рабочим поселком. Но в сознании обывателей здешняя местность некоторое время еще будет дачной.

Сопротивление, однако, бесполезно. Химки разрастаются, урбанизируются. Через Химки прокладывают широченный канал имени Москвы. Не будет преувеличением сказать, что тот канал - главная достопримечательность Химок. Газета "Работница" с гордостью сообщала: "Когда случались заминки, не хватало материалов, когда чувствовалось, что кто-то пытается вредить и срывать сроки, на помощь тотчас же приходили Центральный комитет большевистской партии и лично товарищи Сталин и Ежов".

Все прекрасно понимали, кто такой Ежов, каким подразделением руководит этот "товарищ". От народа ничего особенно и не скрывалось, хотя без необходимости не афишировалось. Да, основная масса рабочих, ведущих канал - заключенные, так называемые "каналармейцы". Химки были наспех застроены незамысловатыми бараками для этих бесправных людей.

У них был свой театр, своя газета "Перековка" - целая инфраструктура, только очень неудобная для жизни. Но на такое по тем временам было грех жаловаться. Строители канала даже пели самодельные частушки:


Для ударного народа

Говорит приказ Ягоды:


Чтобы прочно закрепили

Шоферов, автомобили,


За работой чтоб следил

Специальный бригадир,


Чтобы были ровны, строги

К экскаваторам дороги.


Чтобы сведения о том

Знал Ягода, наш нарком


Наши песни всем понятны,

Тема их - родной канал.


Кто за то, чтоб Саша Бандер

Нам чечетку станцевал?


И жизнь будет!

И канал будет!


Не обошлось и без агитбригады. Журнал "На штурм трассы" (тоже, кстати говоря, "каналармейское" издание) о ней писал: "Темы канала - неисчерпаемы - от технических вопросов до состояния погоды. Форма - от блатной песни до использования классической оперы. Стройка - тот же фронт. Агитбригада - тот же агитпоезд первых лет революции, это излюбленная форма величайшего поэта Октября Владимира Маяковского. Его первые постановки в театре революции - первоистина наших агитбригадных форм. И даже свое крупнейшее драматическое полотно "Мистерия Буфф" поэт рассматривает лишь как удобный каркас, обрастающий каждый раз новым боевым материалом политических, общественных и бытовых тем".


Слушая песню, землекоп!

Слушай, землекопка!

Прогремит, как Перекоп,

Наша "Перековка", -


пели агитбригадовцы.

Сразу же после проведения канала в Химки из Москвы переведен Библиотечный институт. Поскольку он находится на левом берегу канала, организуется поселок Левобережный, а по распоряжению покровительницы образования Надежды Константиновны Крупской открывается и станция "Левобережная", которую мы так удачно проскочили.

Местность, однако, продолжает привлекать к себе полчища праздных отдыхающих. Не зря она упоминается в повести Самуила Маршака "Быль-небылица":


Я не учен. Зато мой внук

Проходит полный курс наук.


Не забывает он меня

И вот что пишет деду:

"Пред лагерями на три дня

Гостить к тебе приеду.

С тобой ловить мы будем щук,

Вдвоем поедем в Химки..."

Вот он, суворовец - мой внук

С товарищем на снимке!


В 1939 году Химкам присваивают статус города. Теперь это вовсе не дачное место, а большой жилой микрорайон с развитой городской инфраструктурой и известным на всю страну "Кульком" - так прозвали Институт культуры, до 1964 года - уже упоминавшийся библиотечный. Сюда было сравнительно несложно поступить, требования к студентам были относительно щадящие, зато дипломы выдавались точно такие же, как и в других советских вузах. Правда, атмосфера здесь была своеобразная. Юрий Нагибин, бывший здесь со своим выступлением в 1974 году оставил запись в дневнике: "Вчера выступал в Институте культуры, в г. Химки. Это уже не Москва, а область, хотя Институт стоит сразу за кольцевой дорогой. Но это не Москва и в другом смысле. Дворец культуры, в котором я выступал, - бывший клуб некогда преуспевавшего, а ныне пришедшего в упадок колхоза; аудитория - по виду ученики ФЗУ и ремесленных училищ, на деле же студенты: будущие культмассовые работники, дирижеры любительских хоров, режиссеры народных театров, а на галерке - местная шпана не подмосковного даже, а уездного обличья. Да и все тут принадлежит не столичному укладу семидесятых годов, а послереволюционному Моздоку. Это укрепило мое ощущение, что мы сползаем в эпоху военного коммунизма - по фразеологии, одежде, пище, несытости серых лиц, какой-то странной наивности (в чем ее корень?), даже некоторому идеализму вконец замороченной молодежи…

А вообще было убого и трогательно. Бедный армянский мальчик называл меня, выступая, "снежной вершиной" и подарил выточенного из дерева козла; чтица читала из рассказов о Гагарине, студенты разыгрывали Трахманиану - по нашему фотоальбому, а пианистка, лауреат какого-то захудалого конкурса, играла в честь мою и Аллы (супруги писателя - АМ.). И была во всем этом любовь - запоздалая, - трогательно, глупо, грустно".

Кстати, многие военные историки считают, что Химки - ближайший населенный пункт к Москве, до которого смогли дойти фашистские солдаты. Правда, это было всего-навсего несколько мотоциклистов, которые въехали в Химки, распугали мирных жителей, сами, похоже, испугались еще больше, развернулись и уехали обратно.


(Из книги: Алексей Митрофанов, Москва-Петербург. Станционный путеводитель - КоЛибри, 2013)