Калуга и ее бесподобные театралы

Калуга известна как город Циолковского и Чижевского. Но у нее имеется еще и театральное прошлое, а также настоящее и будущее.

Со здешним театром связана одна занятная история. В 1775 году Екатерина Великая приехала в город знакомиться с жизнью своих верноподданных. Случилось так, что в это время был неурожай на хлеб. Однако наместник Иван Никитич Кречетников распорядился, чтобы по краям дороги, по которой следовала матушка-императрица стояли бы копны сжатого хлеба. Триумфальные ворота, по традиции поставленные в честь того события украсили ржаными и овсяными снопами.

Екатерина Великая прознала про этот обман и изъявила желание посетить городской театр, притом потребовала, чтобы актеры сыграли комедию Я. Княжнина "Хвастун", как раз и обличающую пускание пыли в глаза высокому начальству.

Театр тогда находился на улице Тульской (нынешней - Кутузова). Он размещался в бывшем частном доме, пожертвованном под театр одним купцом. Вскоре, однако же, театр обветшал, а новое строение было возведено на нынешней площади Мира (ранее - Сенной). В 1836 году он сгорел, какое-то время спектакли давали в Загородном саду, но в середине столетия для театра отстроили новое здание, все на той же Сенной. Спустя 9 лет сгорело и оно, и в 1875 году появилось еще одно, весьма фундаментальное здание на том же месте. Площадь же переименовали в Театральную. Здесь играли Федотова, Яблочкова, Мамонт Дальский и прочие знаменитости своей эпохи. Именно с этим строением принято связывать театральную жизнь губернского города.

Театр города Калуги отличался прогрессивностью. Здесь, например, давали грибоедовское "Горе от ума". Правда, удалось устроить только два спектакля. После чего губернатор Смирнов получил из столицы депешу: "С разрешения г. генерал-адъютанта гр. Орлова имею честь покорнейше просить Ваше превосходительство приказать означенную пьесу, как воспрещенную по Высочайшему повелению для представления на провинциальных театрах, немедленно исключить из репертуара Калужского театра, и с тем вместе не благоугодно ли будет Вам, милостивый государь, сделать распоряжение, дабы на театре не было представлено пьес без предварительного разрешения оных цензурой III отделения".

Что поделать? Пришлось подчиниться.

"Ревизора", впрочем, ставили свободно. В частности, в 1846 году в Калугу прибыл гастролером актер М. С. Щепкин. Тут же оказавшийся И. С. Аксаков сообщал в письме: "Вечером отправился в театр... Давали "Ревизора". Щепкин играл по обыкновению очень хорошо".

Все таки избирательна была цензура того времени.


* * *

Перед театром же располагалась биржа калужских извозчиков. На тогдашней бирже выбирался староста, который собственно извозом и не занимался, только лишь следил за выполнением простейших цеховых законов. Главный из них касался очередности обслуживания. Определялся он по жребию - каждый извозчик клал в особо выделенный головной убор свою помеченную денежку (к примеру, гнутую или надломленную) и староста по очереди вслепую доставал из шляпы эти своеобразные "фанты".

За нарушение же полагалось наказание, которое накладывалось и приводилось в исполнение незамедлительно - староста бил провинившегося извозчика кнутом по спине.


* * *

Однако не одно только высокое искусство заполняло это место. Тут случались действия, направленные на гораздо более низменные инстинкты. Например, в 1895 году здесь, на Сенной разбил шатер зверинец рижского антрепренера Клейберга. Калужане с удовольствием смотрели на диковинные штуки, которые выделывали тут их братья меньшие. Особенное впечатление производили дрессированные львы, понукаемые дрессировщиком Г. Бурчинелли. Он клал своему воспитаннику голову в разинутую пасть, чем заставлял екать сердца трепетных калужанок. Но ведь кроме калужанок есть еще и калужане. Один из них, конюх Семен Кузнецов забузил:

- Не верьте! Вас обманывают. Никакой это не Генрих Бучинелли, а Юрка Буртыкин. А лев - вовсе не лев, а типа кошки, только великан. Сейчас я ему покажу.

И просунул руку в клетку. А лев, не будь дурак, начал ту руку пережевывать. Один студент, присутствующий при этом колоритном зрелище скончался от разрыва сердца. Все остальные получили массу положительных эмоций.

Поддержание порядка в зале - особая история. Полицейские все норовили проявлять и бдительность, и рвение сверх меры. Приходилось останавливать ретивых служащих. В частности, в 1893 году калужский полицмейстер издал такое указание: "Его Сиятельство г. Начальник губернии изволил приказать, чтобы в мое отсутствие в театре дежурный пристав занимал бы мое место в первом ряду кресел, а не в столе, если же я лично присутствую в театре, то пристав занимает свое место, но все-таки не остается в фойе или буфете во время представлений, а лишь во время антрактов обходит коридоры и прочие помещения, наблюдая за порядками, с поднятием же занавеса садится на положенный ему по контракту стул 4-го ряда у прохода. Предписываю точно соблюдать мои указания".

Видимо, "начальнику губернии" до смерти надоела рожа пристава, то и дело появляющаяся то в дверях зрительного зала, то среди кулис.

Видимо, приставы расслабились чрезмерно, и спустя четыре дня последовало новое распоряжение: "Во время представления пьесы "Блуждающие огни" имел место случай, который мог окончиться очень печально и только благодаря смелости пожарного служителя 2 части Смирнова не произошло пожара. На подъемной верхней рампе одна из ламп распаялась (от загрязнения горелки). Керосин весь вспыхнул и стал падать на сцену в виде огненных хлопьев, очевидно, и немногочисленная публика, и дежурный помощник Пристава думали, что это так следует по ходу пьесы, но когда я, быстро пройдя за кулисы, увидел, что произошло, то ужаснулся: лампа пылала на большой высоте между несколькими висящими декорациями, и до нее можно было добраться только по колосникам (тонкие бруски), рискуя свалиться.

Пожарный Смирнов быстро сбежал по бруску и, ухватясь за веревку, шапкою и руками погасил огонь. Смирнову назначаю в награду три рубля, а ламповщика предписываю привлечь к ответственности".

И вправду, недавний наказ не усердствовать, и название пьесы - "Блуждающие огни" - вполне были способны усыпить внимание полиции.


* * *

Главной же заботой полицейских (применительно к театру, разумеется) оставался надзор за репертуаром. И время от времени полицмейстер направлял режиссеру такие послания: "На первых трех представлениях товарищества артистов под Вашим управлением мною было замечено, что комики (особенно Дмитриев) позволяют себе прибавлять очень много фраз, которых в текстах пьесы нет, имея в виду, что по существующим законоположениям это, безусловно, воспрещается. Считаю необходимым предупредить Вас, милостивый государь, чтобы на будущее время артисты не прибавляли от себя ничего, а в костюмах и игре не выходили из рамок приличия под страхом ответственности по суду и совершенного прекращения спектаклей".

Можно, конечно же, предположить, что полицмейстер-самодур, дабы подстраховаться, да и власть свою продемонстрировать, придрался к этаким невинным фразочкам, которые иной и не заметил бы. Что-то, однако же, подсказывает - фразы были далеко небезобидны. А упоминание "рамок приличия" и вовсе утверждает в выводе, что господин Дмитриев был тот еще скабрезник.

Краевед Д. Малинин писал: "Театральная площадь с 1911 г. приводится в культурный вид; вместо возов с сеном и контаря (своеобразного безмена - АМ.) теперь разбит сквер, который обещает быть красивым и приятным местом для прогулок.

Но не так страшен был контарь, как всевозможные общественные беспокойства. И в начале двадцатого века театр стал ареной не только сценической, но и политической жизни. И калужский губернатор А. А. Офросимов сообщал директору Николаевской гимназии и председателю педагогического совета женской гимназии Н. В. Панкратову: "1905 г. ноября 22. Секретно. Воспитанники калужских средних учебных заведений, после происходивших 22 и 23 минувшего октября беспорядков в г. Калуге, прекратив хождения свои толпами с красными флагами по улицам города, за последнее время опять стали вести себя вызывающе. Так, 18 сего ноября в городском театре, где не было ни одного надзирателя учебных заведений, ученики после 4-го акта шумно требовали играть марсельезу, что, однако, не было исполнено. После спектакля, расходясь по садовой улице, ученики пели революционные песни и, видя, что это для них безнаказанно, 20 ноября позволили себе вновь произвести беспорядки, а именно: около шести часов вечера на Никитской улице группа учащихся, человек 30-40, запела революционные песни. На место немедленно был выслан разъезд казаков…

Губернатор А.Офросимов".

Но не в панкратовских силах было остановить революцию.

Кстати, несмотря на склонность калужан к бунтарству, футуристов Маяковского и Большакова откровенно прокатили. "Калужский курьер" сообщал, что на их выступления с лекциями и стихами публика отреагировала "холодно и до преступности безразлично. Мало того, что на две объявленные лекции публика не захотела оказать честь гастролерам, но и собравшиеся в количестве 3 - 4 десятков человек на первой лекции ничем не реагировали на вызов футуристов… На вторую лекцию пришло десятка два. Игра не стоила свечей, и футуристический спектакль, то бишь доклад, подлежал отмене. И только благодаря любезности лично присутствовавшего в театре г. Чукмалдина, принявшего на себя убыток, вторая лекция состоялась. Она прошла более оживленно, нежели первая... Он (Маяковский) импонирует хорошей дикцией и плавностью речи. В тоне слышится убежденность, сплетающаяся с самообожанием... Маяковский просто… не признает авторитетов и для него старые классики - обуза, которую надо снять с плеч современности во что бы то ни стало… "Я диктую России законы поэзии". "Я учитель, и вам у меня, а не мне следует у вас учиться"".

Словом, поэт Маяковский в своем выступлении лишь подтвердил репутацию "прославленного футуриста из стаи московских скандалистов". А Большаков - так и вовсе "скромный юноша, закатывающий глаза и захлебывающийся от упоения в передаче футуристической поэзии".

А директор калужской гимназии писал полицмейстеру: "Имею честь довести до вашего сведения, для зависящих с вашей стороны распоряжений, что учащимся г. Калуги закрыт доступ на 12 и 13 апреля в городской театр на лекции футуристов К. Большакова и В. Маяковского".

То ли дело - фокусы со львами.


* * *

А вскоре поменялась власть, и вместе с нею изменилась жизнь театра. Спектакли стали ставиться другие, да и начались тут всевозможные события, немыслимые ранее. Например, однажды подошел к директору вооруженный человек и протянул ему бумагу. В той бумаге значилось: "Дирекции Гор. театра. Президиум Совета Раб. С. и К. Депутатов поручает предъявителю сего тов. Ассен-Аймеру в гор. театре вечером 30 дек. с. г. организовать спектакль или бал-маскарад со сбором в пользу невинно расстрелянного отв. Гордиенко за политические убеждения. Президиум предлагает Вам принять меры к тому, чтобы в этот вечер гор. театр был предоставлен в распоряжение названного товарища для указанной цели. Президиум предлагает товарищам артистам помочь своим выступлением в этот вечер за вознаграждение по согласованию с устроителем вечера тов. Ассен-Аймером".

Несмотря на дикость той бумаги, отказаться было невозможно. Естественно, артистам ничего не заплатили, ограничились лишь благодарностью от имени Реввоенсовета.

Увы, в 1941 году сгорел и тот театр (он был, кстати, деревянный). Новое здание отстроили уже из кирпича на новом месте, а на площади установили памятник Циолковскому с его знаменитой фразой: "Человечество не останется вечно на земле, но в погоне за светом и пространством сначала робко проникнет за пределы атмосферы, а затем завоюет все околосолнечное пространство". На открытии присутствовал Юрий Гагарин.