Вокзал для русских путешественников

Одна из достопримечательностей города Калининграда - Южный вокзал, памятник архитектуры 1929 года. Массивный, мастодонтный и довольно точно выражающий дух той эпохи.


Впрочем, оборудован он был достаточно уютно - просторные залы ожидания (раздельные - для курящих и для некурящих), при них - рестораны. Билетные кассы, магазины с товарами для путешествующих, туалетные комнаты. Кроме того, здесь были парикмахерские (целых две), кегельбан и винный погребок.

Скучать ожидающим поезда не приходилось.

Подстать вокзалу были оборудованы поезда: "днем с диванами, ночью с постелями (и бельем). Для мужчин и дам особые отделения, туалеты и все удобства. Приставленные к спальным вагонам кондукторы говорят обыкновенно на нескольких языках".

Русский же предприниматель В. А. Кокорев оставил описание прусской дороги: "По важности этого предмета я начинаю говорить о нем с некоторою подробностию и сравнением прусских дорог с нашею Николаевскою дорогою. Прусская железная дорога от Кенигсберга до Берлина идет через Штетин и принадлежит частной компании. Поэтому при отправлении из Кенигсберга мы не видели никаких инженерных мундиров, а между тем все так же сели в вагоны, сдали вещи и двинулись, с тою только разницею, что никто никаких паспортов не спрашивал. Означенная дорога сделана для людей, а не для пустырей, как у нас, и не для одной связи оконечностей, т. е. Берлина и Кенигсберга, а для каждого из близких к пути городов. Поэтому она идет и влево и вправо, захватывая населенные тракты. Вот доказательство того: Прусские шоссе идут не прямолинейно, а как требует населенность деревень и местечек, и по такому шоссе от Кенигсберга до Берлина 547 верст, а по железной дороге 616 верст. Из этого очевидно, что здесь современные открытия, как например железные дороги и телеграфы, отыскивают народ, а не наоборот. Поэтому Кенигсбергская железная дорога есть истинное оживление для всей Восточной Пруссии, а наша Николаевская есть смерть для Новгорода, Крестцов, Валдая, Торжка и для 300 тысяч жителей, обитающих по заброшенному Московскому шоссе.

Езда здесь несравненно покойнее нашей, никакой тряски, ни малейшего дребезжания стекол. Рельсы в их стыках свинчены. Станции чисты, везде буфеты с отличными бутербродами и славным пивком, какое в России вовсе неизвестно. Станции устроены чисто, но экономно, никакой излишней роскоши нет. Это не те огромные казарменные станции, что у нас, а миленькие, простенькие, все разнообразные домики, в роде дачек; зато они есть через 2 и менее мили, везде поезд останавливается, принимает и высаживает. Езда гораздо скорее нашей, излишней траты времени на станции нет. Дорога так покойна, что никакого утомления не ощущается.

Пустого резерва земли около железной дороги вовсе нет. У самой канавы начинаются поля, а от рельсов до канавы растет картофель, садимый прислужниками дороги. Хорошо было бы и у нас садики железной дороги отказать под огороды бедным солдатским семействам, пригоняемым в караульные будки из гарнизонов то из Гродно, то из Архангельска...

Обед на железной дороге был прекрасный. На него назначено 25 минут. Лишь только пришел поезд, на столе уже стояли против каждого прибора на 4-х тарелках вот что: бифстек, рыба разварная, котлеты и жареный цельный цыпленок. Бери каждый или по выбору, или все.

Пассажиров из Кенигсберга поехало немного, вагонов пять, но по пути число их беспрестанно прибавлялось, и на половине дороги было уже вдвое более".

А критик Добролюбов так и вовсе посвятил Прусской дороге целое стихотворение. Оно так и называется - "В Прусском вагоне":


По чугунным рельсам

Едет поезд длинный;

Не свернет ни разу,

С колеи рутинной.


Часом в час рассчитан

Путь его помильно...

Воля, моя воля,

Как ты здесь бессильна.


Толи дело с тройкой!

Мчусь, куда хочу я,

Без нужды, без цели

Землю полосуя.


Не хочу я прямо -

Забирай налево,

По лугам направо,

Взад через посевы.


Но, увы, уж скоро

Мертвая машина

Стянет и раздолье

Руси-исполина.


Сыплют иностранцы

Русские мильоны,

Чтобы русской воли

Положить препоны.


Но не поддадимся

Мы слепой рутине:

Мы дадим дух жизни

И самой машина.


Не пойдет наш поезд,

Как идет немецкий:

То соскочит с рельсов

С силой молодецкой;


То обвалит насыпь,

То мосток продавит,

То на встречный поезд

Ухарски направит.


То пойдет потише,

Опоздает вволю,

За метелью станет

Суток трое в поле.


А иной раз просто

Часика четыре

Подождет особу,

Сильную в сем мире.


Да, я верю твердо:

Мертвая машина

Произвол не свяжет

Руси-исполина.


Верю: все машины

С русскою природой

Сами оживятся

Духом и свободой!


Ощущение такое, будто бы и вовсе нет нужны бывать ни в Кенигсберге, ни в Берлине. Достаточно курсировать меж ними в поезде, наслаждаясь скоростью, обедом и вокзальчиками-"дачками", и бесконечно сравнивать Восточно-Прусскую железную дорогу с отечественными аналогами.

Привокзальная же площадь выглядела как им, привокзальным площадям и полагается. Русский путешественник Г. Воробьев писал: "Поезд остановился... На площади вокзала - извозчики точь-в-точь, как в Берлине: ландо, парою, с таксометром, возницы в цилиндрах".

Кстати, по этой железной дороге ехал в Россию труп писателя Тургенева. Ехал без особых почестей. Его коллега М. М. Стасюлевич вспоминал: "Подошел тот самый прусский пассажирский поезд, с которым должно было прибыть тело Тургенева, а через несколько минут ко мне вбежал служитель с известием, что тело Тургенева прибыло, одно, без провожатых и без документов, по багажной накладной, где написано: "1 - покойник" - ни имени, ни фамилии. Мы догадывались, что это - Тургенев, но, собственно, не могли знать этого наверное. Тело прибыло в простом багажном вагоне, и гроб лежал на полу, заделанный в обыкновенном дорожном ящике для клади".

Впрочем, Ивану Сергеевичу было уже все равно.

Именно отсюда попадали в город первые советские переселенцы. Первые впечатления были безрадостными. Один из них об этом вспоминал: "Я жадно всматривался через мутное от паровозного дыма окно нашего переполненного вагона и проплывающие разбитые дома пригорода большого города. Скоро остановка, конец долгого пути, и мы: мама, брат Алексей и я, семилетний мальчик, - окажемся в новом, совсем не знакомом, чуждом нам немецком городе...

Поезд замедлил ход, сильно начало толкать взад и вперед. Все. Конечная остановка. Кругом пустынно, безлюдно, одни шпалы и рельсы, целые и разбитые товарные вагоны, вдали виднеются большие деревья, кусты цветущей сирени, какие-то непонятные постройки.

Все поднялись, зашумели, засуетились, начали выходить, выносить свой нехитрый скарб: фанерные чемоданы, узлы, котомки.

Это - Кенигсберг...

Мы тоже выходим и плетемся со своими вещами туда, куда идут все, к мосту, а там долго стоим, ждем, когда кто-то подвезет нас".

Впрочем, первые советские переселенцы - тема, что называется, отдельная.

 
Подробнее об истории города  - в историческом путеводителе "Калининград. Городские прогулки". Просто нажмите на обложку.