Книготорговец Есенин 

Здание магазина (Большая Никитская улица, 15) построено в 1913 году.

Рядом с московской консерваторией стоит маленький серый, особнячок. Точнее, это никакой не особнячок, а просто магазинчик. Он и строился как помещение торговое. Но маленькие масочки в стиле модерн как бы приподнимают это здание на более высокий уровень. Хотя бы на уровень особнячка.

Совсем недавно это здание было известно потрясающим кафе "Оладьи". А его главной достопримечательностью считалась винтовая лестница. По этой лестнице в 1921 году Сергей Есенин тащил наверх Рюрика Ивнева, чтоб прочитать ему только что написанную "Песнь о хлебе":


И, из мелева заквашивая тесто,

Выпекают груды всяких яств...

Вот тогда-то входит яд белесый

В жбан желудка яйца злобы класть, -

вещал он свои малопонятные вирши.


Дело в том, что еще в 1919 году "Московская трудовая артель художников слова", в которую входил Есенин, получила это здание под книжный магазин. До "художников" оно принадлежало своему маститому соседу - консерватории, и консерваторский старичок, который обладал связкой ключей от нынешних "Оладий" отказывался с ними расставаться. "Наверху" поэтам так и объяснили:

- Раздобудете ключи - магазин ваш, не раздобудете - судом для вас отбирать не будем. А старикашка, имейте в виду, злостный и с каким-то мандатом от Анатолия Васильевича Луначарского.

Бесстыжие поэты подкараулили несчастного консерваторца, и когда тот вставил ключ в скважину, перед ним вдруг появился имажинист Мариенгоф и произнес:

- Извините меня, сделайте милость... но, видите ли... обязали бы очень, если бы... о Шуберте или, допустим, о Шопене соблаговолили в двух-трех словах... Изволите понять, еще интересуюсь давно контрапунктом и... бемолями...

Растроганный старик протянул подлому Мариенгофу руку, а имажинист Есенин тут же выдернул ключ из двери. Так началась торговля.

Один из посетителей этого магазина писал: "Есенин стоял у прилавка, на фоне книжных полок, молодой, светлый, элегантный, и спорил с каким-то высоким лысым человеком в старинном сюртуке, как оказалось, профессором истории. Профессор держал в руках раскрытый томик "Слова о полку Игореве" и старался доказать, что "Слово о полку" - произведение не оригинальное, что история похода князя Игоря Святославича в старинных летописях - Лаврентьевской и Ипатьевской - изложена гораздо последовательнее и исторически точнее.

- Историки лучше и подробнее рассказали о всех событиях, связанных с походом князя Игоря и его неудачной битвой с половецкими ордами.

Профессор доказывал свое положение веско, стройно, по-ученому, то и дело заглядывая с раскрытый томик.

Есенин возражал:

- Автор "Слова о полку Игореве" - художник, он поэтически нарисовал военный поход князя Игоря и сумел гораздо правдивей показать и раскрыть глубокую сущность его неудачи, ибо художник, поэт действует и мыслит живыми образами...

Восторгаясь красочным языком "Слова", Есенин остановился у прилавка и, поглядывая снизу на своего длинного худощавого оппонента, торжественно прочитал:

- "Боян же, братие, не десять соколов на стадо лебедей пущаше, но свои вещия персты на живыя струны вскладаше: они же сами князем славу рокотаху".

И совсем без всякой последовательности восхищенно заметил:

- Князь вступает в "злат стремень". Злат стремень! Вот где точности и красоте языка учиться!..".

По воспоминаниям Мариенгофа, коммерческий директор фирмы Давид Самойлович Айзенштат не без оснований упрекал Есенина:

- Уж лучше, Сергей Александрович, совсем не заниматься с покупателем, чем так заниматься, как вы...

А поэт Городецкий писал: "Я был у него в магазине на Никитской. - Маленький стол был завален пачками бумажных денег. Торговал он недурно".

А еще один из современников, Б. А. Сорокин вспоминал: "Когда я заходил в магазин, я всегда заставал Есенина за чтением книг. Меня интересовало, что он читает. Оказывалось, что это были почти всегда книги древнерусской литературы, как, например, "Слово о полку Игореве", "Моление Даниила Заточника" и др. Есенин говорил мне, что чтение таких книг обогащает его творчество".

Словом, стиль есенинской торговли совершенно не понятен. А точнее говоря, его и вовсе не было. Так, под настроение - то книжку почитает, то поспорит с кем-нибудь, а то вдруг деньги примется считать.

Рюрик Ивнев писал: "И вот... я увидел своими глазами этот знаменитый в то время книжный магазин имажинистов на Большой Никитской улице во всем его великолепии. Он был почти всегда переполнен покупателями, торговля шла бойко. Продавались новые издания имажинистов, а в букинистическом отделе - старые книги дореволюционных изданий.

Есенин и Мариенгоф не всегда стояли за прилавком (было еще несколько служащих), но всегда находились в помещении. Во втором этаже была еще одна комната, обставленная как салон, с большим круглым столом, диваном и мягкой мебелью. Называлась она "кабинетом дирекции".

Как-то раз, когда я зашел в магазин, Есенин встретил меня особенно радостно... Он показывал мне помещение с таким видом, как будто я был покупатель, но не книг, а всего магазина.

Мариенгоф стоял за прилавком и издали посылал улыбки, как бы говоря: "Вот видишь - поэт за прилавком!"".

А в витрине стояла скульптура Коненкова - деревянный Есенин, зажавший в кулаке прядь собственны волос и с приоткрытым ртом. Сергей Александрович очень гордился этой статуей, и когда не было посетителей, частенько выходил на улицу - полюбоваться.

Как бы то ни было, лавочка вскоре закрылась, и в неоампирном строении поселилась гомеопатическая аптека номер три. А затем и "Оладьи".


* * *

Сравнительно недавно это было одним из колоритнейших общепитовских мест Москвы. Сюда приятно было прийти с девушкой часов в шесть вечера, перед посещением консерватории. Открыть дверь, вдохнуть запах горячего теста. Встать в очередь (как правило, не слишком-то большую, минут на пять). Чтобы не скучно было эти пять минут, администрация повесила напротив стойки стенд с видеокассетами. "Леди возмездия", "Прирожденные убийцы", "Похитители тел". Если соблазнишься, можно что-нибудь купить.

Ассортимент не слишком-то обширный. Холодные закуски, всевозможные десерты, очень вкусный кофе. Но главное - оладьи. Их готовили здесь же, на глазах у клиентов на каком-то диковинном явно иностранном агрегате. Оладьи шкварчали и подрумянивались на глазах. К ним полагался соус - либо шоколадный, либо сметанный. Шоколадный был вкуснее, и поэтому отъявленные снобы - а их среди любителей ходить в консерваторию было немало - брали именно сметанный. Вот такой у нас, дескать, изысканный вкус.

Взяв поднос с оладьями и кофе, следовало идти в зал - искать свободный столик. В шесть часов вечера их было не так много. То есть, не было совсем. Но допускалось подсаживаться к чужим людям. Собственно говоря, они и не были чужими. "Оладьи" представляли из себя своего рода клуб.

Здесь практически никто не пил спиртного. Лишь изредка какой-нибудь эстет закажет небольшой бокал джин-тоника. А в основном, довольствуются чаем или кофе. Кока-кола тоже как-то была в традиции.

Иногда в "Оладьях" можно было встретить и компанию подвыпивших консерваторцев. В этом состоянии они обычно пели (и притом весьма красиво) или же играли на своих валторнах. Персонал кафе ничуть не удивлялся и не возмущался - просто выползал их слушать.

Не удивлялись, разумеется, и посетители. На этой улице нет магазинов, а значит, и в кафе - лишних людей. Это были, как правило, завсегдатаи - студенты университета, той же Консерватории, актеры из театра Маяковского или Розовского. Или же посетители театров и той же Консерватории. Не редкость тут были и девушки с тонкими лицами, что-то записывающие в маленький блокнотик.

Иногда над девушками грозно нависала тетка-вытиральщица столов. Она кричала, что здесь надо есть и пить, а просто так сидеть и что-то там записывать запрещено. Девушка на вид была хрупка и беззащитна, но отстаивать свои права она умела и любила. Девушка отвечала, что уже взяла чашечку кофе, и теперь может сидеть хоть до закрытия. А то, что кофе выпито - это не дело тетки-вытиральщицы столов. Девушка, например, могла бы пить тот кофе два часа, и ничего нет страшного, что она не растягивала сей процесс, а выпила чашечку кофе в три глотка.

Тетка-вытиральщица столов, ясное дело, тоже не сдавалась. Она требовала, чтобы девушка либо ушла, либо вновь встала в очередь и накупила бы себе еще и кофе, и блинов, а лучше водки, да побольше. Девушка говорила, что она не хочет кофе, водки и блинов, а хочет просто посидеть за столиком, и это право ею заработано той чашечкой, что была куплена и выпита.

И так - до бесконечности.

Сдавалась, кстати, тетка-вытиральщица столов. Не удивительно, ведь у нее была работа - вытирать столы. За грязные столы ее могли и отругать.

Девушка же со своим блокнотом не спешила никуда.

 
Подробнее о Большой Никитской и ее окрестностях - в историческом путеводителе "Большая Никитская. Прогулки по старой Москве". Просто нажмите на обложку.