Галерея-кафе

Дом по Кузнецкому мосту, 11 кажется произведением советского периода - настолько аскетична и скромна его архитектура. Это, тем не менее, ошибка. Здание возникло в 1883 году. Его выстроили безо всяких прикрас потому, что прикрасы здесь были бы весьма неуместны. Ведь поначалу это был хотя и магазин, но специфический - тут торговали всевозможными станками и серьезным инженерным оборудованием. Действительно, не украшать же стены столь суровой фирмы амурчиками, купидонами и гиацинтами.

Впрочем, выставочное значение этого места было заявлено уже в те времена - учреждение работало в режиме галереи-магазина. То есть, что-то продавалось, что-то просто демонстрировалось, на что-то можно было оставить заказ, при чем-то дежурили высококвалифицированные консультанты и так далее.

Принадлежал тот магазин немецкому предпринимателю, Францу Каловичу Сен-Галли, владельцу механических и чугуннолитейных заводов. В 1915 году магазин был разгромлен - после начала Первой мировой войны громить немецкие колбасни, булочные и другие магазины начало входить, увы, в привычку. Здание, где раньше возвышались страшные чугунные котлы и прочие загадочные монстры снял булочник Филиппов - его происхождение не вызывало у погромщиков физической гиперактивности. Там открылось кафе "Питтореск" (по-французски - "Живописное"), которое вошедший в славу живописец Г. Якулов расписал под блоковскую "Незнакомку".

Получилось нечто новенькое. Художник Н. Лаков писал: "Внутреннее пространство кафе "Питтореск" поражало молодых художников своей динамичностью. Всевозможные причудливые фигуры из картона, фанеры и ткани: лиры, клинья, круги, воронки, спиралевидные конструкции. Иногда внутри этих тел помещались лампочки. Все это переливалось светом, все вертелось, вибрировало, казалось, что вся эта декорация находится в движении. Преобладали красные, желто-оранжевые тона, а для контраста - холодные. Краски казались огнедышащими. Все это свисало с потолков, из углов, со стен и поражало смелостью и необычностью".

А писатель С. Спасский его дополнял: Протяжный зал с высокой крышей имел вид вокзального перрона. Якулов расписал его ускользающими желто-зелеными плоскостями и завитками. Плоскости кое-где спрессовывались в фигуры, раскрашенными тенями пластавшиеся по стенам. Над большой округлой эстрадой парила якуловская же, фанерная, условно разложенная модель аэроплана. Предсмертный всплеск буржуазного ресторанного "строительства", современный московский "Париж".


* * *

Открытие этого "Питтореска" было, пожалуй, самым ярким моментом в истории дома. Тот же Якулов подготовил своего рода рекламный баннер - огромный лист фанеры, а на нем - дама с собачкой, разодетая по самой свежей моде.

Газеты ликовали: "Открылось расписанное Якуловым давножданное кафе "Питтореск"… На открытии выступали знакомые все лица: Маяковский, Бурлюк, В. Каменский".

А вскоре после этого здесь состоялся творческий вечер Маяковского. Он сам составил к этому мероприятию рекламу: "Только друзьям. Я, Владимир Маяковский, прощаюсь с Москвой. 1. Я произнесу в честь друзей моих великолепную речь: "Моя май"… 3. Блестящие переводчики прочтут блестящие переводы моих блестящих стихов… Сам я прочту стихи из моих книг… По окончании вечера меня можно чествовать".

Приблизительно тогда же здесь поставили и "Незнакомку" Мейерхольда. Спектакль в кафе - это было невиданно. Критики писали: "Никто не ожидал, чтобы в кафе уже стали ставить серьезные драмы вроде "Незнакомки" А.Блока. Это не только попытка ставить Блока в такой обстановке, но и попытка культивировать новую публику, которую придется приучать к новому жанру".

Впрочем, тема декадентства быстренько сменилась на другую - революционную. "Питторекс" был переименован в кафе "Красный петух", сюда захаживали Брюсов, Маяковский, Мейерхольд и даже сам нарком А. Луначарский.

Поэт Рюрик Ивнев писал: "Как это ни странно, но самый неуютный, холодный и неподходящий для собеседования и диспутов "Красный петух" начал вызывать все больше и больше интереса у московской публики. Посетителей клуба нельзя заподозрить, что их тянет сюда запах жареных котлет и звон бокалов. Буфета здесь не было. По мнению Каменевой, которая являлась председателем, закуски и вина могли скомпрометировать идею этой организации.

- Мы - не "Музыкальная табакерка", - отвечала она тем, кто жаловался на отсутствие уюта.

- Тогда похлопочите, чтобы свет был не такой тусклый.

- Свет от нас не зависит,- отвечала она.- Кого интересуют идеи, тот должен примириться с неудобствами. Мы не развлекаемся, а работаем, ищем новые пути в искусстве.

Виктор Ромов, печалившийся больше не об отсутствии освещения, а о буфете, воскликнул однажды:

- Куда лучше искать новые пути при ярком свете, нежели в потемках.

Но Каменева, уставшая от сияющей люстры у себя дома, парировала:

- Кто хочет найти верный путь, найдет его и в темноте".


* * *

Страсти здесь были нешуточные: "Однажды на диспуте поэт Клычков предложил издать декрет о снятии и уничтожении всех памятников на улицах и площадях Москвы, а в музеях - буржуазных картин и скульптур. Художник Якулов крикнул с места:

- Я вношу маленькую поправку.

- Какую? - спросил Клычков.

- Зачем уничтожать? Их можно разместить по многочисленным подвалам.

Скульптор Пекарев, прятавший свои шедевры от публики, ни разу не выставлявшийся ни до революции, ни после, счел себя оскорбленным: предложение Якулова поставило его спрятанные шедевры на один уровень со стряпней буржуазных художников.

- Ваш проект,- воскликнул он, обращаясь к Якулову, - есть не что иное, как позорная капитуляция перед буржуазным искусством.

В зале поднялся шум. Зазвенел колокольчик Каменевой.

- Больше того,- повысил голос Пекарев,- он выдает с головой ваши замыслы: прятать по подвалам буржуазную стряпню, - это значит, что вы в душе ждете возвращения власти буржуазии!

- Вы дурак! - крикнул возмущенный Якулов. Зал загудел и заохал. Колокольчик дребезжал, но никто его не слышал. Комендант клуба - рослый парень в потертой гимнастерке и кубанке, надетой набекрень, громовым голосом потребовал тишины (благодаря чему ему и доверили этот пост). Если колокольчик Каменевой можно сравнить с приказом начальства, то голос коменданта нельзя не сравнить с прекрасным исполнителем, ибо зал сразу стих. Разумеется, в клубе "Красный петух" никогда не было затишья абсолютного, всегда относительное".

Выступал здесь и сам Рюрик Ивнев. Выступал со скандалом, того не желая. Вероятно, сам дух места определял градус накала страстей: "Следующего оратора, искусствоведа Капсулева, зал ни разу не прерывал, несмотря на то, что он говорил невнятно и скучно. Секрет заключался в том, что он в докладе перечислял по порядку все выписки из различных книг по мировой истории, которые касались дат, когда в различных государствах в разные эпохи происходили острые столкновения между представителями старого и нового искусства. Пока Капсулев вялым голосом читал выписки, которые он считал наиболее подходящими, Мариенгоф шептал мне на ухо:

- Не делай глупости, не выступай перед этим сбродом. Здесь одни беснующиеся монахи, вроде твоего Мгеброва.

- Раз Мгебров мой, значит и публика моя!

- Я тебя предупредил, а там как хочешь.

Каменева объявила о моем докладе "Истинная поэзия". Я поднялся на эстраду. Сначала все шло хорошо. Публика слушала внимательно, никаких выкриков с мест не было. Обрадованный, что карканье Мариенгофа не оправдалось, я с воодушевлением закончил:

- Итак, я высказываюсь за Музу, которая не шествует по мраморным ступеням, обтянутым бархатом, за Музу, которая не увенчана лавровым венком и золотыми медалями, за Музу, которая не хочет повелевать и властвовать, а пробирается по лесным тропинкам в нищенской одежде, изможденная и босая, без всяких венков и медалей, которая не только не называет себя Музой, но даже не сознает, что она - Муза. Зато озера и леса, травы и ручьи, весь мир понимает, что есть - Истинная Муза, не мудрствующими лукаво критиками и не фальшивыми ценителями поэзии, а самой жизнью, живой и теплой, величавой и простой.

Тут произошел взрыв. Вместо аплодисментов, которых я ожидал, послышались свистки и негодующие возгласы.

Вы ведете нас назад, в восемнадцатый век! - крикнул Виктор Ромов.

- Вместо научной критики рекомендуете травы и деревья,- громко произнесла Майская.

Шум в зале не затихал. Опять зазвенел колокольчик, на помощь которому грянул гром комендантского голоса.

Слово предоставляется профессору Сакулину, - возвестила Каменева.

Положительно электропроводка "Красного петуха" имела какие-то свойства, ибо лампочки никогда не светились ровно. У них были особые приливы и отливы, словно у моря. Когда Сакулин поднимался на эстраду, свет из тусклого превратился в яркий. Лопатообразная борода профессора стала еще заметней. Казалось, на эстраду поднимается одна борода, а сам профессор был ее дополнением. Раздались смешки. Виктор Ромов крикнул:

- Век шестнадцатый идет на помощь восемнадцатому. Но Сакулина это будто не касалось. Высокий, полный, благодушный он окинул аудиторию такими по-детски добрыми глазами, что лед мгновенно растаял. И несмотря на то, что выдержал довольно продолжительную паузу, во время которой поглаживал бороду, зал был спокоен, ни смешков, возгласов не последовало. Речь свою он начал не совсем обычно.

- Мы живем в такое волнующе-интересное и великолепное время, что самые острые споры, доходящие до неистовства, порождающие резкие и порой оскорбительные возгласы, кажутся вполне законными.

Такое начало не могло не вызвать одобрительных аплодисментов. Но Сакулин не искал этого и поэтому не обратил внимания.

Со своей точки зрения вы правильно освистали доклад. Но вы неправильно его поняли. Нельзя воспринимать буквально, что говорят ораторы, а особенно поэты. То, что вам показалось старомодным и наивным, была лишь форма, а смысл - совершенно другой. Рюрик Ивнев до революции ратовал за простоту и искренность, восставал против мраморных ступенек, обтянутых бархатом, то есть против узаконенной лжи империи, ибо она защищена мрамором и укутана бархатом. Он хочет, чтобы новое искусство было прежде всего понятно народу, чтобы оно было простым, искренним... Что можно возразить против этого? Разве не о том говорят на всех митингах и собраниях и не с этим выступает наш высокочтимый Анатолий Васильевич?

- Луначарский нам не указ,- перебил его Ромов".

И так до бесконечности.


* * *

А в 1965 году здание переделали под выставочный центр. Первой же экспозицией стала юбилейная выставка художника и скульптора С. Т. Коненкова. Сергею Тимофеевичу только что исполнилось 90 лет - повод не шуточный.