Издательство для Андрея Белого

Жилые и административные корпуса (Гоголевский бульвар, 31) строились разными архитекторами на протяжении XIX и XX столетий.
Строения по этому адресу - традиционный для Москвы компот из дат и стилей. Здесь и старенький особняк с мезонином, и новодел, характерный для "лужковской" Москвы. Объединяет их одно - адрес на карте города.
Участок, однако, богат на истории. В 1872 году здесь, например, открылась частная женская гимназия некой С. Фишер. Из общей массы выделялась она тем, что здесь была почти такая же программа, как в гимназиях мужских - при том, что прочие женские образовательные учреждения делали упор на рукоделие, домоводство и так далее. Гимназия была настолько необычной, что ее - как незаурядную московскую достопримечательность - показывали бразильскому императору Педро Второму, посетившему Москву в 1876 году.
В доме по соседству (сохранившемся, с мезонином) в 1910 году открылось одно из интереснейших издательств - "Мусагет". Здесь бывали Брюсов, Леонид Андреев, Игорь Северянин и Бальмонт, однако по большому счету издательство создавалось под одного автора - Андрея Белого. Тем не менее, именно здесь Блок читал "Незнакомку".
Андрей Белый писал: "Рассвет заставал за работой меня; отоспавшись до двух, я бросался работать, не выходя даже к чаю в столовую (он мне вносился); а в пять с половиной бежал исполнять свою службу: отсиживать в "Мусагете" и взбадривать состав сотрудников, чтоб, прибежав к двенадцати ночи , опять до утра - вычислять и писать".
Впрочем, этот распорядок часто нарушался - после рабочего дня творческий коллектив "Мусагета" полным составом перебирался в "Прагу", где за вином и закусками продолжались беседы о судьбах российской словесности.
Редактором же "Мусагета" был литературный деятель Э. Метнер, с которым у Андрея Белого сложились, как ни странно, отношения более чем напряженные. Сам Метнер, кстати говоря, был странный тип. Всерьез уверял, что слово "пессимизм" происходит от слова "пес", а сам "пес" в женском роде будет "психея". Мог понюхать цветок и с восторгом воскликнуть: "Пахнет медом, потому что пчелка туда накакала!" Словом, московский чудак, но при бизнесе.
Белый тоже чудачествовал. Маргарита Морозова о нем вспоминала: "Я помню также, когда мы собирались вместе у Метнера, то Борис Николаевич очень любил спрятаться под стол, весь до полу покрытый темной скатертью, и выглядывать оттуда, лежа на полу так, что вся его фигура была скрыта под столом, а голова, плечи и руки были всем видны, причем руки облокачивались на пол, как будто на стол, и держали книгу, по которой он читал что-нибудь вслух. Он умел придать этому какое-то особое настроение и, казалось, действительно, что он говорит, находясь где-то внизу, под полом. Внешность Бориса Николаевича, а особенно его манера говорить и его движения, были очень своеобразны. В его внешности, при первом взгляде на него, бросались в глаза его лоб, высокий и выпуклый, и глаза, большие, светло-серо-голубые, с черными, загнутыми кверху ресницами, большею частью широко открытые и смотрящие, не мигая, куда-то внутрь себя. Глаза очень выразительные и постоянно менявшиеся. Лоб его был обрамлен немного редеющими волосами. Овал лица и черты его были очень мягкие. Роста он был невысокого, очень худ. Ходил он очень странно, как-то крадучись, иногда озираясь, нерешительно, как будто на цыпочках и покачиваясь верхом корпуса наперед. На всем его существе был отпечаток большой нервности и какой-то особенной чувствительности, казалось, что он все время к чему-то прислушивается. Когда он говорил с волнением о чем-нибудь, то он вдруг вставал, выпрямлялся, закидывал голову, глаза его темнели, почти закрывались, веки как-то трепетали и голос его, вообще очень звучный, понижался, и вся фигура делалась какой-то величавой, торжественной. А иногда, наоборот, глаза его все расширялись, не мигая, как будто он слышит не только внутри себя, но и где-то еще здесь, какие-то голоса, и он отводил голову в сторону, молча и не мигая, оглядывался и шептал беззвучно, одними губами: "да, да". Когда он слушал кого-нибудь, то он часто в знак согласия, широко открыв глаза, как-то удивленно открывал рот, беззвучно шепча "да, да", и много раз кивал головой. Сейчас, когда я это пишу, то вижу перед собой Бориса Николаевича как живого и мне очень хочется, хотя это очень трудно, передать впечатление от его внешности, движений и выражений лица, которые были очень своеобразны и интересны. Нужно еще заметить, что общая манера Бориса Николаевича была очень скромная и скорее церемонно-вежливая. На всем его облике лежал отпечаток натуры мягкой, не волевой, но страшно чувствительной, все его существо буквально вибрировало от каждого сказанного, обращенного к нему слова. Он мог вспыхивать, терять голову, если ему вдруг казались какие-то враждебные флюиды откуда-нибудь".
Мусагетовцы были народом веселым. Самые элементарные житейские сценки ставили на службу своей философии. В частности, Сергей Дурылин писал: "Помню, как-то возвращались из "Мусагета" со "стихов", чуть ли не с вечера, где Брюсов впервые читал "Демона самоубийства". Против самого "Мусагета", в проезде Пречистенского бульвара, застрял воз в отвратительной кофейной гуще, в которую превратился снег на мостовой. Лошадь выбилась из сил и не могла сдвинуть воза. Мужик стегал, стегал и тоже обессилел и поглядывая на прохожих, тщетно поджидая, не поможет ли кто, взявшись за оглоблю. И вот досада, не помню, кто: не то Эллис, не то Бердяев, но кажется, все таки Эллис, - быстро сбежал с тротуара на мостовую, приналег на оглоблю, мужик - на другую, и воз тронулся. А мы все, помоложе их, стояли кучкой на тротуаре и только жалели лошадь и мужика, но никто не двинулся. А тот (Эллис или Бердяев) сразу пошел и помог… И тогда же я понял, почему. Жалели мы не меньше, но на нас пальто были лучше и новее, чем на том, и мы пожалели пальто (новое) и не пошли, а он не пожалел пальто (старое) - и пошел… Тут я тогда же вспомнил Толстого. Тут весь смысл его проповеди простоты, бедности, свержение роскоши и внешней культуры: плохое пальто развязало Эллису руки на нужное дело добра, а нам хорошее - связало. Только пальто".
Кстати, Марина Цветаева впервые опубликовалась именно в мусагетовском сборнике, в "Антологии", вместе с Андреем Белым, Вячеславом Ивановым, Михаилом Кузьминым, Николаем Гумилевым, Александром Блоком и другими признанными гениями. (В скобочках оговоримся - ей покровительствовал уже упомянутый Эллис).
Разумеется, Цветаева активно посещала писательские заседания и прочие мероприятия в "Мусагете", куда впервые привел ее поэт Максимильян Волошин. Он же дал довольно стройную характеристику этого общества: "Так, "Мусагет" в настоящую минуту является единственным литературным средоточием Москвы. Но он представляет собою сложное целое; его философская секция имеет свое периодическое издание "Логос", являющееся органом современной немецкой гносеологической школы; литературная же его секция не имеет журнала, но предполагает издание стихотворных альманахов и предприняла ряд практических работ по различным эстетическим вопросам. Под руководством Андрея Белого ведутся занятия по ритмике; эта группа из 10-15 человек занимается совместно статистическим учетом всех русских поэтов, согласно методу экспериментальной эстетики, изложенному Андреем Белым в его книге "Символизм". Для того, чтобы закончить эту работу, подвести итоги, составить статистические таблицы, чертежи и сделать окончательные выводы из полученного материала, может понадобиться не менее трех лет.
Одновременно с этим трудом при "Мусагете" ведутся практические занятия по символизму: Эллис читает курс о Бодлэре, Б. Садовский о Фете, В. Нилендер ведет семинарий по Орфическим гимнам.
В качестве сотрудников и слушателей лекций к "Мусагету" примыкает много молодых поэтов и студентов, еще не проявивших себя в печати. Это создает для издательства корни в растущем литературном поколении и сулит большое и широкое развитие этой группы в будущем. Факт отсутствия собственного журнала говорит в пользу действительного успеха этого дела, а не против него.
В смысле направления, духа, в противоположность философской секции "Мусагета", в литературной - следует отметить склонность к мистицизму и к оккультизму, с уклонами к католицизму с одной стороны и к штейнерианству с другой".
Цветаева же вспоминала: "На лекциях "Мусагета", честно говоря, я ничего не слушала, потому что ничего не понимала, а может быть, и не понимала, потому что не слушала, вся занятая неуловимо-вскользнувшей Асей, влетающим Белым, недвижным Штейнером, черным оком царящим со стены, гримасой его бодлеровского рта. Только слышала: гносеология и гностики, значения которых не понимала и, отвращенная носовым звучанием которых, никогда не спросила. В гимназии - геометрия, в "Мусагете" - гносеология. А это, что сейчас вот как-то коварно изнизу, а уж через секунду, чуть повернувшись (как осколок в калейдоскопе!), уже отвесно сверху Гершензону возражает, это Андрей Белый, тот самый, который - вечность! уже две зимы назад - сказал нам тогда с Асей, мне (утверждаю и сейчас, а ведь как не сбылось!) - "Всего лучшего", - ей - "Всего доброго!" Со мной он не говорил никогда, только, случайно присев на смежный стул, с буйной и несказанно-изумленной радостью: "Ах! Это - вы?" - за которым никогда ничего не следовало, ибо я-то знала, что это - он.
Здесь же Марина Цветаева впервые увидела Асю Тургеневу, активную участницу богемной жизни и жену Андрея Белого: "Асю Тургеневу я впервые увидела в "Мусагете"... Пряменькая, с от природы занесенной головкой в обрамлении гравюрных ламартиновских "anglaises" (Локонов - АМ.), с вечно дымящей из точеных пальцев папироской, в вечном сизом облаке своего и мусагетского дыма, из которого только еще точнее и точеней выступала ее прямизна. Красивее из рук не видала. Кудри и шейка и руки, - вся она была с английской гравюры, и сама была гравер, и уже сделала обложку для книги стихов Эллиса "Stigmata", с каким-то храмом. С английской гравюры - брюссельской школы гравер, а главное, Ася Тургенева - тургеневская Ася, любовь того Сергея Соловьева с глазами Владимира, "Жемчужная головка" его сказок, невеста Андрея Белого и Катя его "Серебряного голубя", Дарьяльский которого - Сережа Соловьев".
Словом, то было не только издательство.