Обитель Салтычихи

Ивановский монастырь (улица Забелина, 4/2) предположительно основан в 1530-е годы Еленой Глинской.
У истока улицы Солянки, в глубине квартала, на слиянии улицы Забелина со Старосадским и Хохловским переулками находится Ивановский монастырь.
Дата основания его, а также обстоятельства этого факта неизвестны. Принято считать, что монастырь основан был Еленой Глинской, матерью царя Ивана Грозного как раз в честь рождения своего сына.
По всей видимости, аура самого деспотичного российского царя сработала и в этом случае. Монастырь использовали не только как место спасения души, а как тюрьму. Притом для самых высокопоставленных страдальцев. Содержались здесь Мария Шуйская, Августа Тараканова и Дарья Салтыкова, более известная как Салтычиха. Будучи одной из помещиц Подольского уезда, она истязала и умерщвляла собственных крепостных - преимущественно женщин и преимущественно за якобы плохое мытье полов. Убивала лично, с помощью нехитрого инструментария - палок, скалок, полешков и прочего инвентаря. Если уставала, призывала конюхов - и те до смерти забивали жертву плетками. Конечно, на глазах у "душегубицы и мучительницы".
Следствие, проведенное по ее делу, установило, что помещица замучила до смерти 138 человек (и то - по приблизительным подсчетам). За это она была приговорена к смертной казни, которую в последний момент заменили пожизненным заточением.
Салтычиху содержали в келье Ивановского монастыря. При этом от улицы ее загораживала лишь железная решетка, и многие прохожие тыкали в узницу палками и швырялись гнилой пищей. Та ответно отплевывалась.
В заключении бывшая барыня прожила 33 года, родив там ребенка. Куда его дели, и был ли он вовсе на свете, осталось в безвестности.
Кстати, при всем при этом Дарья Салтыкова не производила впечатление законченного монстра. В каком-то роде даже миловидная, она довольно рано вышла замуж, столь же рано овдовела (собственно, после смерти мужа у нее и начались приступы нечеловеческой жестокости), а после влюбилась в Николая Андреевича Тютчева, офицера, будущего деда будущего знаменитого поэта. У них даже был роман, что и не удивительно - в чем-то эти дворяне подходили друг другу. Иван Аксаков, например, писал, что "в половине XVIII века… брянские помещики Тютчевы славились лишь разгулом и произволом, доходившими, до неистовства".
Однако же, деяния Салтыковой были чрезмерны даже для представителя столь яркого семейства. Узнав о них, он сразу же подал назад, и в скором времени был обручен с московской дворянкой Пелагеей Денисовной Панютиной.
Узнав об этом, Салтычиха выдала своим доверенным дворовым спецкомплект из пороха, серы и пакли и распорядилась, применив смекалку и усердие, с помощью него поджечь дом молодых. Однако же дворовые чего-то испугались. Семейный очаг Тютчевых остался в неприкосновенности.
В другой раз, прознав, что молодые собираются проехать рядышком с ее усадьбой, Салтычиха принялась готовиться к засаде - ведь идея умертвить счастливое семейство все не шла из головы. Однако, Тютчева предупредили, и он, подустав от этих выходок, подал на "душегубицу" судебный иск.

* * *
Монастырь горел в 1812 году, после чего был упразднен. Однако же, не долго та обитель пребывала в запустении. В 1859 году ее принялись восстанавливать - на частные средства, на завещание подполковницы Е. Макаровой-Зубачевой. Душеприказчицей ее была М. А. Мазурина, дама в Москве достаточно известная, представлявшая собою, по оценке современников, "яркий тип купеческого бабьего самодурства". К строительству же эта дама отнеслась весьма своеобразно - "выгнала всех синодальных служащих и священника, сломала все прежние здания, вывела фундаменты для новых, построила великолепную каменную ограду вокруг всего монастыря, и дальше дело застопорилось. Она в течение более десятка лет упорно отказывалась от достройки монастыря, вероятно, потому, что по поверью, существующему среди московского купечества и духовенства, в новой церкви первым покойником должен быть храмоздатель. Умирать же ей не хотелось, и она не торопилась с окончанием постройки".
Ближе к концу столетия монастырь все же достроили. И он зажил традиционной монастырской жизнью. На сей раз - вполне открытой, безо всяких тайн. А если и случались тут события трагические, то и они имели абсолютно бытовой характер. В частности, в 1890 году газета "Московский листок" сообщала: "24 июня, во дворе Ивановского монастыря… лошади вдовы генерал-лейтенанта Ольги Карловны Рейтерн, запряженные в карету, в то время, когда кучер, крестьянин Звенигородского уезда Федор Григорьев Красавчиков, 38 лет, подавал их к крыльцу игуменьи Сергии, чего-то испугавшись, понесли по дорожке к каменной арке, поддерживающей галерею для прохода из трапезной в собор; Красавчиков ударился головою об арку, причем удар был настолько силен, что череп несчастного разлетелся вдребезги; верхняя часть его отлетела от кареты на два аршина; смерть последовала моментально".
Вот так. Был Красавчиков - и нету Красавчикова. И никаких городских тайн, один лишь полицейский протокол.
Правда, поговаривали, что в монастыре устраивают свои тайные радений хлысты, а первый среди них - известный Ванька Каин. Но, опять таки, сие недоказуемо.

* * *
А после революции ему вернули и былое назначение. Он снова стал тюрьмой. Притом тюрьмой более-менее комфортабельной, даже со своим зубным врачом. Впрочем, этот врач обслуживал также других сидельцев, для которых поход к стоматологу был приключением. Александра Толстая, дочь Льва Николаевича вспоминала: "У меня разболелся зуб. Я сходила в амбулаторию при лагере, помазали йодом десну, но зуб продолжал болеть. Пришлось просить коменданта отпустить к врачу.
- Да идите, пожалуй, только - охрана есть ли, не знаю.
- Кузя дома,- сказал помощник коменданта.
- Ну, нарядите Кузю.
Нас собралось человека четыре с больными зубами. Надо было идти довольно далеко - в Ивановский монастырь, также превращенный в лагерь, где имелся зубной врач для заключенных.
Ждали охрану.
- Ну идемте, что ли! - крикнула нам, выходя из конторы, красноармейка. - Да идите тише, - крикнула она, когда мы, выйдя за ворота и обрадовавшись простору, быстро зашагали по улице.
- И так тихо идем, - огрызнулась женщина в красном платочке из уголовных, - аль не поспеешь?
- Где ей поспеть, она в своей шинели запуталась,- заметила другая. - Кузя, смотри сапоги не потеряй!
Я оглянулась на Кузю. Какое это было несчастное создание! Маленькое худенькое личико утопало в громадной фуражке, хлястик шинели, тащившейся по землe, спускался вершка на два ниже, сапоги были настолько велики, что Кузя волоком тащила их за собой, тяжелая винтовка давила худенькие плечи, громадный наган, висевший у пояса, завершал обмундирование этой девочки, которой на вид было не больше 16 лет.
- Кузя, а что, коли мы бежать вздумаем? - сказала я.
- Поймаю!
- Как же ты поймаешь? Нас четверо, бросимся в разные стороны, кого же ты ловить будешь?
- Одну поймаю, а за всех отвечать не буду, коли убегут. Да вы этого со мной не сделаете, зачем подводить меня будете...
- Эх ты, вояка! - засмеялась женщина в красном платочке. - Зачем тебе отвечать. Револьвер-то на что? Раз, раз, перестреляла всех, и дело с концом!
- Да револьвер-то не заряжен! - жалобно пропищала Кузя и вдруг, точно спохватившись, грозно закричала:
- Тише идите, говорят вам, сволочь!"
А ведь этакая Кузя, будь заряжен револьвер, могла бы запросто перестрелять полулицы.
От трагедий стоматологи, однако, не спасали. Один из современников печальных тех событий, Андрей Александрович Гудович вспоминал: "Арестованных обещали освободить, как только кончится гражданская война. Мы навещали отца и дядю, и у нас была договоренность: в условленный час, в воскресенье они из окна делают нам знак. Но в сентябре 1919 года, подойдя к Иванову монастырю, мы не увидели условного знака и поняли - что-то неладно. Потом нам позвонили домой и сообщили, что Гудович и Сабуров расстреляны. Мама, Мария Сергеевна, безумно любившая отца, не поверила и до самой смерти ждала, что он вернется".
Ждала, ждала, а в это время, год от года только лишь росло число расстрелянных.

* * *
Впоследствии тюрьму оттуда вывели. Медицинская же часть, наоборот, расширилась. И профиль сохранился. Краевед Я. М. Белицкий вспоминал: "В молодые годы мне страсть как хотелось поглядеть на эту (Салтычихину - АМ.) клетку, я еще не знал, что она была при перестройке монастыря снесена Быковским, а строгие стажи у ворот на все мои вопросы отвечать не желали, да и не положено им, наверное, было разговаривать с посторонними. В те далекие годы в упраздненном советской властью монастыре находилось не менее грозное учреждение: институт по изучению преступника и преступности и тюремная больница при институте. Не знаю уж, что и как они изучали в этом институте, но "воронки" подъезжали к воротам монастыря довольно часто, и мы мимо монастыря проходили с опаской, пытаясь, однако, при каждом удобном случае заглянуть в какую-нибудь щелку или осмотреть двор за те секунды, когда раскрывали створки ворот… А многие старожилы вспоминают, что мальчишками они ловили письма, которые им бросали обитатели тюремной больницы, и опускали их в почтовые ящики".
Странно все таки - бояться пройти мимо, но при этом, раз уже идешь, не опасаться подобрать письмо и дать ему естественный почтовый ход.