От "доможила" до "панкрата"

Иваново – не столько город невест, сколько город преданий. Что касается невест, то здесь их, в общем-то не больше, чем в других российских городах. Зато различных баек, прибауток и поверий тут, как говориться, тьма несметная.
Иваново совсем еще недавно было сельским поселением, и всякие потусторонние создания, водившиеся здесь, были по большей части деревенскими. В первую очередь это, конечно, домовой, он же домовник, домовуха, доброжил, суседушко. Но это – общее название. Как правило, таких "соседей" называли в зависимости от того, какое место они выберут. Поселится домовник на полатях – значит будет потолочником. Выберет сени – станет сенником, Чердак – чердачником. Подвал – подпольщиком.
Конечно, были тут свои приметы, неизвестные в других российских городах. Если, к примеру, кошке хвост прихлопнуть дверью – это к сплетням. А ежели случайно встретить своего знакомого три раза в день – то к свадьбе. Определить, пол будущего новорожденного очень просто – достаточно попросить у беременной женщины руку. Если она подаст ее ладонью книзу, значит будет сын, а если кверху – дочь. А чтобы сами роды прошли безболезненно, стоит только зажечь венчальную свечу.
Несложно и вернуть исчезнувшего человека. Нужно лишь заказать о нем батюшке панихиду – тогда исчезнувшему станет скучно, и он обязательно вернется. Впрочем, это правило срабатывало не всегда. Недаром ведь ходили слухи о разбойнике Опряне. В честь него даже овраг назвали (разумеется, Опрянин). А еще более жутким был Мозголомный овраг. Там бедных жителей Иванова не только обирали, но и проламывали головы им – так, на всякий случай.
Для профилактики подобных неприятностей существовали в городе юродивые, вроде бы способные иной раз посодействовать благоприятному развитию событий. Самой знаменитой была Саша Мухина. Она сидела на цепи у родственников, и предсказывала людям их судьбу. Саша была мирная блаженная. Единственно, кто раздражал ее – это пришедшие не по нужде, а просто лишь из любопытства. Саша, конечно, сразу же распознавала этих своих легкомысленных сограждан, и кричала:
- Иди вон! Не надо! Не хочу!
На компромиссы в отношении подобных визитеров Саша никогда не шла.
Пользовался популярностью и Дедушка Лопушник. Звали его так, поскольку дедушка был, мягко говоря, неприхотлив в быту, и часто ночевал в простой канаве, среди лопухов. Лопушник был блаженный набожный, носил вериги, и постоянно вразумлял ивановцев:
- Покайтесь, православные, ибо грядет день страшного суда, и сам Господь Бог призовет вас к ответу. Покайтесь! Покайтесь!
Никаких особенных чудес за Дедушкой Лопушником не замечали.
Одним из самых сильных и влиятельных ивановских юродивых был Гриша Босой (носивший от рождения имя Григорий Грунин). Биография его довольно показательна. Трудился он на ткацкой фабрике, но в один прекрасный день потусторонний голос начал нашептывать Грише, чтобы он бросил работу, чтобы дошел он пешком до деревни Дунилово, и помолился иконе Николая Угодника.
Григорий выполнил приказ, после чего все тот же голос повелел ему идти из деревни Дунилово в Троице-Сергиеву лавру. Несмотря на жуткие декабрьские морозы, Гриша чувствовал в себе тепло, и даже жар. Он скинул валенки и босиком пошел в сторону лавры.
Там Григорий понял, что живут люди неправильно, и он должен наставить их на верный путь. Как был босой, Григорий, проповедуя, отправился на родину, и в результате оказался во владимирской психиатрической больнице. Однако вскоре выписался, приобрел учеников, вошел во славу, даже исцелил от пьянства одного ночного сторожа.
Известность Гришина распространялась за пределами Иванова. Он, например, общался в Нижнем Новгороде с только что вошедшим в моду литератором Максимом Горьким. Горький не понравился Григорию – писатель посоветовал ему не увлекаться внешними эффектами, покончить со своим босохождением и надевать хотя бы лапти, если в валенках совсем невмоготу.
Зато Ивановцы любили своего святого, и передавали про него различные невероятные истории (часть из которых, впрочем, была правдой).
Однако, время шло, мануфактуры разрастались. Людям все меньше было дел до доможилов и чердачников, до легендарных жуликов и дедушек-юродивых. Предметы мифотворчества и словотворчества народного переносились в мир промышленный.
В частности жители Иванова отказывались принимать технические термины такими, какие они есть на самом деле. Постепенно образовывался исключительно ивановский профессиональный промышленный сленг. К примеру, экстракт называли естриком, краситель хромокислый калий – просто кроном, алебастр – лебастром, а крахмал – трухмалом. Сатурн (он же уксуснокислый свинец) был сатуром, домкрат же – панкратом. Работника, пришедшего на заработки из других, не из ивановских земель, именовали именем презрительным – жучко. Вместо слова "истопник" использовали слово "шуровало". Ну а торговец или же предприниматель, не сдержавший свое слово – хлын.
Однако более всего ивановцы прославились своими пролетарскими частушками. В некоторых из них, правда, проглядывалась агитационная работа тайных членов большевистской партии:

Шла я с фабрики одна,
Прокламацию нашла.
Не пилось не елося,
Прочитать хотелося.

Я поеду в город Шую,
Я куплю гармонь большую
И рабочим при всем сборе,
Заиграю про их горе.

Ай люли, Ай люли,
Не работают мюли,
И не слышно банкаброш –
День-то стачечный хорош.

Не осенний ветер воет,
И не бурюшка идет –
Это вышел ткач-рабочий
Взять свободу у господ.

Впрочем, иной раз частушки были откровенными, написанными явно безо всякой агитации, и отличающиеся, что называется, здоровой самоиронией. Например, такая:

Как на Уводи вонючей
Стоит город премогучий –
Иваново-Вознесенск,
Иваново-Вознесенск.

Подобные литературные шедевры невозможно сочинить по социальному заказу.