Сергей Александрович как пациент

Главный усадебный флигель (Большая Полянка, 52) построен в начале XIX века.

Это здание - есенинское место. Правда, оно связано с поэтом далеко не самым безмятежным образом.

Раньше здесь располагалась психлечебница (официальное название - Профилакторий профессиональных заболеваний имени Шумской). В 1923 - 1924 годах Есенин в ней лежал.

Конечно, он не афишировал свое здесь пребывание. Тем более, что в это время он, и без того не сахар, стал особенно тяжел в общении. Одна из многочисленных его поклонниц, Надежда Вольпин вспоминала, как нашла его в скорбном учреждении на улице Полянке: "Сергей при новой встрече сообщает, что скоро ляжет в санаторную больницу. Уже, все улажено: больница где-то в Замоскворечье; "то ли Пятницкая, то ли Полянка... Ну, Галя (Бениславская - АМ.) будет знать точно". И берет с меня слово, что я непременно там его навещу. "Адрес возьмешь у Гали".

Так-то! Ей он доверяет, а как дошло до дела, Галина Артуровна не захотела сообщить мне адрес, не передала Есенину мое письмо...

Незадолго до больницы я сказала, наконец, Сергею, что будет ребенок. Это его не порадовало - у него уже есть дети и с ними он разлучен. Я заодно даю понять, что отнюдь не рассчитываю на брачные узы: вряд ли, говорю, возможно совместить две такие задачи - растить здорового ребенка и отваживать отца от вина. И вот теперь, когда ему ложиться на лечение, я спрашиваю, очень ли его угнетает мысль о моем материнстве. И добавляю: "Если так, ребенка не будет". Боюсь, он угадал и заднюю мысль: "ни ребенка, ни меня". Он уверяет с жаром: дело не в нем. "Мужчина всегда горд, когда женщина хочет иметь от него дитя (он сказал именно "дитя" - не "ребенка"). Если же он меня отговаривает, так это, твердит он, с думою обо мне: вряд ли, мол, я со всей ясностью представляю себе, несколько ребенок осложнит мне жизнь".

На том и простились до поры.

Я в своем ледяном чулане. Рвусь повидать Сергея - Бениславская упорно не дает адреса. Не знаю, где Грузинов... да, может, и он не знает. И выручает сон.

Вижу во сне: я иду какой-то Замоскворецкой улицей, то ли Ордынкой, то ли Якиманкой или Поляной; улицей, ведущей от Садового кольца к реке. Медленно так иду и слышу за спиной голос Сергея: "Обещала, а не приходишь". С горьким упреком. Решила в тот же день найти больницу - по указанию сна. И нашла. Прошла по Малой Полянке, по Ордынке, по Большой Полянке. Эта больше всего похожа на "улицу сна". Зашла в аптеку, справилась, есть ли поблизости больница или санаторий "с нервным уклоном". Мне очень любезно разъяснили, что есть: в конце Большой Полянки, почти у самой площади - "...по правую, руку. Вы сразу увидите!".

Пошла разузнать. Да, лежит у них такой... Меня легко пропустили - тут без особых строгостей.

Долго ждать не пришлось. Вижу спускающегося ко мне со второго этажа по широкой внутренней лестнице Есенина. Легко, радостно. Сейчас, когда сама несколько уже отяжелела, я вдвойне остро ощущаю эту легкость, эту его природную грацию.

- Наконец-то явилась! - говорит Есенин. - Ну, идем же ко мне.

Я не стала объяснять, как узнала засекреченный адрес. Оставила на совести у его "ангела хранителя" Галины. Она, небось сама перед собой оправдывается тем, что сейчас встреча со мною будет ему во вред!

У Есенина большая, просторная, светлая комната, которую с ним разделяет только один пациент. Тот, увидав гостью, поспешно удаляется. Сергей говорит:

- Повезло с сожителем: как увидит, что ко мне гость или что сажусь писать, тут же уходит.

Сергей за этот короткий срок очень посвежел, окреп. Поясняет: "скучновато, конечно". Еще бы! Непривычно затянувшаяся трезвость. А вот долго ли ты ее стерпишь, мелькает в уме.

Он прочел мне два новых стихотворения - оба написаны здесь, в больнице. Сперва "Вечер чернее брови насопил". Дочитал. Я повторяю на память:


Слушать песни дождей и черемух,

Чем здоровый живет человек!


Обсуждать не хочу. Но Есенин требует критики. Я заметила, что зря он ломает язык ради рифмы: "насолил - пропил". Можно оставить обычное "насупил" - и дать диссонансную рифму. Сама я нередко так делаю. Или "насопил" это рязанская форма? (Была ли я права? Навряд. Есенинское "насопил" в оборот не вошло, но для данного стиха принято всеми как должное.)".

Пациентом Сергей Александрович был не особо спокойным. Рюрик Ивнев вспоминал: "Еще до отъезда Есенина на Кавказ я навестил его в больнице на Полянке 15. Это было своеобразное лечебное заведение, скорее похожее на пансионат. У Есенина была своя комната - большая, светлая, с четырьмя окнами. Опять встреча, поцелуи, расспросы. На вид Есенин был совершенно здоров.

Во время разговора мы сидели у окна. Вдруг Есенин перебил меня на полуслове и, перейдя на шепот, как-то странно оглядываясь по сторонам, сказал:

- Перейдем отсюда скорей. Здесь опасно, понимаешь? Мы здесь слишком на виду, у окна...

Я удивленно посмотрел на Есенина, ничего не понимая. Он, не замечая моего изумленного взгляда, отвел меня в другой угол комнаты, подальше от окна.

- Ну вот, - сказал он, сразу повеселев, - здесь мы в полной безопасности.

- Но какая же может быть опасность? - спросил я.

- О, ты еще всего не знаешь. У меня столько врагов. Увидели бы в окно и запустили бы камнем. Ну и в тебя могли бы попасть. А я не хочу, чтобы ты из-за меня пострадал.

- Теперь я уже понял, что у него что-то вроде мании преследования, и перевел разговор на другую тему".

Есенин для чего-то принялся писать антисоветский манифест: "Россияне! Не было омерзительнее и паскуднее времени в литературной жизни, чем время, в которое мы живем.

Тяжелое за эти годы состояние государства в международной схватке за свою независимость случайными обстоятельствами выдвинуло на арену литературы революционных фельдфебелей, которые имеют заслуги перед пролетариатом, но ничуть не перед искусством.

Выработав себе точку зрения общего фронта, где всякий туман может казаться для близоруких глаз за опасное войско, эти типы развили и укрепили в литературе пришибеевские нравы.

- Рр-а-сходись, - мол, - так твою так-то! Где это написано, чтоб собирались по вечерам и песни пели?!

Некоторые типы, находясь в такой блаженной одури и упоенные тем, что на скотном дворе и хавронья сходит за царицу, дошли до того, что и впрямь стали отстаивать точку зрения скотного двора.

Сие относится к тому типу, который часто подписывается фамилией Сосновский.

Маленький картофельный журналистик, пользуясь поблажками милостивых вождей пролетариата и имеющий столь же близкое отношение к литературе, как звезда небесная к подошве его сапога, трубит почти около семи лет всё об одном и том же, что русская современная литература контрреволюционна и что личности попутчиков подлежат весьма большому сомнению. Частенько ему, как Видоку Фиглярину, удается натолкнуться на тот или иной факт, компрометирующий некоторые личности, но где же он нашел хоть один факт, компрометирующий так называемых попутчиков? Всё, что он вскрывает, он вскрывает о тех писателях, которые не имеют ничего общего с попутчиками.

В чем же, собственно, дело? А дело, видимо, в том, что, признанный на скотном дворе талантливым журналистом, он этого признания никак не может добиться в писательской и поэтической среде, где на него смотрят хуже, чем на Пришибеева. Уже давно стало явным фактом, как бы ни хвалил и ни рекомендовал Троцкий разных Безыменских, что пролетарскому искусству грош цена, за исключением Герасимова, Александровского, Кириллова и некоторых других, но и этих, кажется, "заехали" - как выражается Борис Волин, еще более кретинистый, чем Сосновский. Бездарнейшая группа мелких интриганов и репортерских карьеристов выдвинула журнал, который называется "На посту"..."

Для чего нужно было это воззвание? Что собирался делать с ним Сергей Есенин? Где публиковать? Бог весть.

Мог убежать, напиться, наскандальничать. Вот, например, один из протоколов: "Сего числа в отделение явился милиционер помста № 231 т. Громов, который доставив с собой неизвестного гр-на в нетрезвом виде, заявил: "Ко мне на пост пришел служащий из кафе "Домино" и попросил взять гражданина, который произвел драку. Когда я пришел туда и попросил выйти его из кафе и следовать в отделение, на что он стал сопротивляться, но при помощи дворников его взяли и силой доставили в отделение. Дорогой он кричал: "бей жидов", "жиды предали Россию" и т. д. Прошу привлечь гражданина к ответственности по ст. 176 за погромный призыв".

Допрошенный по сему делу, по вытрезвлении, неизвестный назвался гражданином Есениным Сергеем Александровичем, поживающим в санатории для нервнобольных, Полянка, дом 52:

"Виновным себя ни в чем не признаю. Я вышел из санатория, встретился с приятелями, задержался и опоздал в санаторий, решил пойти в кафе, де немного выпил и с тех пор ничего не помню, что я делал и где был"".

Впрочем, восстановить забытую Есениным картину было просто - ведь вокруг свидетелей хватало. Вот, к примеру, показания одного из них: "Я сидел в клубе поэтов и ужинал. Вдруг влетели туда Есенин и Ганин. Не говоря ни слова, Есенин и Ганин начали бить швейцара и продолжая толкать и бить присутствующих, добрались до сцены, где начали бить конферансье. Пришедший милиционер просил всех разойтись, но Есенин начал бить по лицу милиционера, последний при помощи дворника усадил его на извозчика и отправил в отделение. Он, Есенин, все же бил опять дворника и милиционера. Подбежавший второй милиционер на помощь получил от Есенина несколько ударов по лицу. Затем Есенин начал бить и дворников".


* * *

А впрочем, вынужденный отдых все равно пошел ему на пользу. Многие знакомые Есенина радостно отмечали, что он за время пребывания в больнице внешне поздоровел, порозовел и располнел. Кроме того, именно здесь было написано одно из самых примечательных его стихотворений:


Вечер черные брови насопил.

Чьи-то кони стоят у двора.

Не вчера ли я молодость пропил?

Разлюбил ли тебя не вчера?


Не храпи, запоздалая тройка!

Наша жизнь пронеслась без следа.

Может, завтра больничная койка

Упокоит меня навсегда.


Может, завтра совсем по-другому

Я уйду, исцеленный навек,

Слушать песни дождей и черемух,

Чем здоровый живет человек.


Позабуду я мрачные силы,

Что терзали меня, губя.

Облик ласковый! Облик милый!

Лишь одну не забуду тебя.


Пусть я буду любить другую,

Но и с нею, с любимой, с другой,

Расскажу про тебя, дорогую,

Что когда-то я звал дорогой.


Расскажу, как текла былая

Наша жизнь, что былой не была...

Голова ль ты моя удалая,

До чего ж ты меня довела?


Это стихотворение было посвящено актрисе А. Л. Миклашевской - роман с ней пришелся как раз на то время. Миклашаевская не жаловала пациента частыми визитами, за что даже получила нагоняй от Айседоры. Встреча Миклашевской и Дункан пришлась как раз на время пребывания Есенина в лечебнице. Августа Леонидовна писала в мемуарах: "Я впервые увидела Дункан близко. Это была крупная женщина, хорошо сохранившаяся. Своим неестественным, театральным видом она поразила меня. На ней был прозрачный хитон, бледно-зеленый, с золотыми кружевами, опоясанный золотым шнуром, с золотыми кистями и на ногах золотые сандалии и кружевные чулки. На голове - зеленая чалма с разноцветными камнями. На плечах не то плащ, не то ротонда бархатная, зеленая, опушенная горностаем. Не женщина, а какой-то очень театральный король.

Мы встали, здороваясь с ней. Она смотрела на меня и говорила: "Ти отнял у меня мой муш!" У нее был очень мягкий акцент. Села она возле меня и все время сбоку посматривала: "Красиф? Нет, не ошень красиф. Нос красиф? У меня тоже нос красиф. Приходить ко мне на чай, а я вам в чашку яд, яд положу, - мило улыбалась она мне. - Есенин в больниц, вы должны носить ему фрукты, цветы!" И вдруг неожиданно сорвала с головы чалму: "Произвел впечатлень на Миклашевскую, теперь можно бросить". И чалма и плащ полетели в угол. После этого она стала проще, оживленнее: "Вся Европа знайт, что Есенин мой муш, и первый раз запел про любоф вам? Нет, это мне! Есть плехой стихотворень "Ты простая, как фсе", - это вам!" И опять: "Нет, не очень красиф!"

Болтала она много, пересыпала французские фразы русскими словами. То, как Есенин за границей убегал из отеля, то, как во время ее концерта, танцуя (напевала Шопена), она прислушивалась к его выкрикам. То, как белогвардейские офицеры-официанты в ресторане пытались упрекать за то, что он, русский поэт, остался с большевиками. Есенин резко одернул их: "Вы здесь официанты, потрудитесь подавать молча". А потом где-то на улице, ночью, они напали на него, - добавила Дункан. То пела "Интернационал", то "Боже, царя храни", неизвестно кого дразня. То тянулась к Соколову. Уже давно было пора уходить, но Дункан не хотела: "Чай? Что такое чай? Я утром люблю шампанское!" Стало светать, потушили электричество. Серый тусклый свет все изменил. Айседора сидела осунувшаяся, постаревшая и очень жалкая. "Я не хочу уходить, мне некуда уходить. У меня никого нет. Я один...""

Стихотворение Есенин прочитал своей возлюбленной лишь после выписки. Об этом - тоже в мемуарах: "Мы встречались с Есениным все реже и реже... Встретив случайно на улице возле Тверского бульвара, он соскочил с извозчика, подбежал ко мне: "Прожил с вами всю нашу жизнь. Написал последнее стихотворение":


Вечер черные брови насопил.

Чьи-то кони стоят у двора.

Не вчера ли я молодость пропил?

Разлюбил ли тебя не вчера?


Как всегда, тихо прочитал мне свое стихотворение и повторил: "Расскажу, как текла былая Наша жизнь, что былой не была...""


* * *

Чересчур оптимистичным то стихотворение, естественно, не назовешь. Не удивительно, ведь до трагический событий в "Англетере" оставались считанные месяцы.

 
Подробнее об улице Большая Полянка - в историческом путеводителе "Большая Полянка. Прогулки по старой Москве". Просто нажмите на обложку.