В ярославских рядах

В начале девятнадцатого века срыли ярославский земляной вал, на одной его части разбили бульвар, на другой же выстроили новые торговые ряды или гостиный двор.

Их автором был модный ярославский архитектор П. Паньков. До этого ряды существовали на Ильинской (нынешней Советской) площади, однако в 1813 году гордума приняла постановление: "В здешнем городе нет, особенно для торгующих, как здешних граждан, так и приезжих торговцев гостиного двора… торговая промышленность усилилась, число торгующих умножилось, почему с недостатком лавок открылись неустройства".

Вскоре же после этого губернские ведомости сообщили: "Заложили прекрасный гостиный двор… имеющий в себе 155 лавочных номеров и окруженный со всех сторон широкою галереей с колоннами ионического ордера".

Правда, не обошлось без вмешательства злобных стихий. "Историческое обозрение Ярославского общественного Гостиного двора" доносит: "27 декабря 1831 года... торговцы суровского, панского и мелочного рядов единодушно перебрались во вновь взятые и прекрасно отстроенные лавки, а в следующем году то же сделали и торговцы кожевенного ряда. Таким образом, Гостиный двор занят был весь и вполне достиг настоящего своего назначения. Градская дума получала с него до 20 000 рублей ассигнациями годового дохода...

В ночь с 14 на 15 мая 1835 года, этот Гостиный двор сделали жертвою пламени, огонь распространился с невероятною скоростью, охватил весь корпус, угрожал, вместе с тем, истребить и старый Гостиный двор, много постоялых дворов и прочие окружающие здания. По величайшим усилиям пожарной команды и бесчисленного множества жителей спасены все соседние здания, от Гостиного же двора, по прошествии 4 часов, остались, исключая находящийся в середине его отдельный небольшой полукруглый корпус, одни только обгорелые стены и колонны...

Граждане, принявшие на себя отстройку Гостиного двора, с радостью и усердием приступили к устройству взятых ими лавок. Работа шла с необыкновенною скоростью и успехом, так что по прошествии 5 месяцев в совершенно новой красе возник из пепла".

Словом, "пожар способствовал ей много к украшению". Торговые ряды, в первую очередь, прекрасная ротонда, безусловно стали украшением города Ярославля. Однако, по свидетельству И. С. Аксакова, ярославские предприниматели лучше от этого не стали: "Меня поразил вид здешнего купечества, оно полно сознания собственного достоинства, т. е. чувства туго набитого кошелька. Это буквально так… На всем разлит какой-то особенный характер денежной самостоятельности, денежной независимости… Бороды счастливы и горды, если какой-нибудь его "превосходительство" (дурак он или умен - это все равно) откушает у него, и из-за ласк знатных вельмож готовы сделать все, что угодно, а уж медали и кресты - это им и во сне видится".

Да только ярославцам было все равно, что думает о них интеллигент Аксаков. Тем паче, торговля здесь шла на широкую ногу. В описании города Ярославля, составленном в 1802 году подробным образом перечислялось: "Вывозятся из города следующие продукты: мука ржаная, крупчатая и подрукавная, горох, толокно, солод, семя льняное и конопляное, живая и приколотая рыба; с фабрик - скатерти, салфетки, нахтыши, канифас, каламенки, тики, бебуреты, дрели, полотна, фламские и ревендучные; разная бумага, александрийская и полуалександрийская, писчая, картузная, шпалерная, оберточная и политурная; шелковые кружева, платки, штофы, канле, гарнитуры, тафта, перюсень, парча, гризет, канават; с заводов - синий купорос, разные выделанные кожи, юфть, медный и железный деланный товар и прочее - всего по цене примерно до миллиона рублей".

Где нынче ярославский канифас? Где бубереты? Юфть?

Даже поганой полуалександрийской бумаги не сыщешь.


* * *

А торговали в городе и вправду чем угодно. И в главной городской газете - "Ярославские губернские ведомости" - попадались подчас неожиданные объявления: "Отпечатанная в Ярославской губернской типографии книжка под названием "Стихотворения П. П." поступила в продажу. Молодой талант, не объявляя ни малейшего притязания на славу, конечно, не будет иметь недостатка в поощрении от любителей просвещения. Представляя опыт стихотворений г. П. П. на суд благомыслящего снисхождения опытной публики, редакция губернских ведомостей с удовольствием берет на себя обязанность довести о новой книжке до сведения публики и приглашает желающих иметь оную, адресоваться прямо в редакцию, которая приятным долгом сочтет удовлетворять требованиям немедленно, с возможною аккуратностью, цена на книжку 25 копеек серебром, с пересылкою во все места 30 копеек серебром. Имена удостоивших внимания г. сочинителя напечатаны и розданы будут всем и подписавшимся на получение книжки стихотворений".

Дальнейшая судьба подобных книг более-менее ясна. Томик стихов таинственного сочинителя П. П. приобретается либо в подарок, либо просто так, по глупости. Затем он какое-то время пылится на полочке, этажерочке или конторке, после чего относится в торговые ряды и за копейки отдается букинисту. Который продает произведение молодого стихотворца чуть дороже, но, однако же, все равно за копейки.

После чего томик идет на курево.


* * *

Среди купцов же ярославских попадались личности весьма незаурядные. Вот, например, воспоминания современника о неком С. А. Серебреникове: "Купец Серебреников был одним из почтеннейших исследователей старины. Писать он начал еще с сороковых годов, что и продолжал до 1861 года включительно, так что если б собрать воедино все им написанное, то составился бы порядочный том.

Печатал сочинения отдельными брошюрами в здешних губернских ведомостях, в чтениях московского исторического общества и в ярославском литературном сборнике, который он вместе со священником Тихомировым издавал в 1849 и 1850 годах.. Достоинство его оригинальных статей неодинаково, смотря по тому, касаются ли они древностей церковных или нецерковных. Из них последние уступают первым, потому что древностей нецерковных сохранилось меньше, чем церковных, и потому что автор для исследования таких вещей не имел соответственного образования; статьи же его о церковных древностях не только замечательны, но большею частию имеют отличительное и капитальное достоинство, так что последующие сочинения очень малое могли прибавить к сведениям Серебреникова и почасту состоят не более как в простой компиляции исследований этого купца...

В последние годы Семен Алексеевич так слаб физически и морально, что не только не стал ничего писать, но и прекратил всякие сношения с ученым и литературным миром и, наконец, закончил дела несчастной несостоятельностью".

Такая вот печальная судьба сегодня безнадежно позабытого предпринимателя и краеведа. Гораздо лучше было тем, кто всякие художества успешно совмещал с торговлей. А лучше, чтоб художества именно про торговлю и повествовали. Этому принципу, к примеру, следовал купец Ф. Н. Слепушкин, сочинявший вот такие вирши:


Сначала был мой капитал

Лишь только на полпуда груши.

Лоток, безмен себе достал.

Пустился в торг - не бить баклуши.


Здесь, как говорится, налицо и удовлетворение поэтических амбиций - и реклама. Недаром именно лихой Слепушкин, а не бедный Серебреников пользовался симпатией у власти. Сам министр просвещения, президент Академии наук А. С. Шишков послал ему письмо: "Академия с удовольствием и не без удивления к природным дарованиям твоим нашла оное весьма хорошим как по изящному вкусу и благонравию, так равно по простому, по благородному слогу и чистому языку, сельским описаниям приличному; а притом ведая, что ты при должном попечении о семействе своем, не отставая никогда от занятий, состоянию твоему сродных, научился также самоучкою живописному искусству и добрым поведением своим от многих заслужил похвалу - состоящую в средней золотой медали с надписью: "Приносящему пользу русскому слову". Препровождая к тебе оную от лица академии, желаю, чтобы ты, достигши до глубокой старости, обретал заслугами и честолюбием своим к чести отечественных наук и художеств большее на себя внимание".

К медали прилагалось 50 рублей в твердой валюте - золотых червонцах. Семену Серебреникову о подобной сумме даже не мечталось.

* * *

Правда, большинство здешних купцов не слишком-то стремилось к экспериментаторству. Жизнь вели размеренную, скучноватую и без затей. Единственная позволялась радость - чаепитие. Один из здешних подмастерьев, уже упомянутый С. В. Дмитриев описывал режим своих работодателей: "Хозяева пили чай и уходили утром в лавку; затем вставали женщины-хозяйки и тоже пили чай. Ольга Александровна выходила ежедневно за обедню, но к женскому чаю поспевала. В час дня обедал Константин Михайлович. В два часа - Геннадий Михайлович. Оба обедали в темной комнате рядом с кухней и после обеда уходили опять в лавку. Часа в 3 - 4 обедала женская половина. Около шести часов хозяева возвращались из лавки и пили немножко чаю. Часов в 8, иногда позднее, был чай с разной пищей, и горячей, и холодной, так что-то между ужином и закуской. Наконец все расходились по своим комнатам, и большинство членов семейства укладывалось спать".

Зато уж в лавке этим константинам и геннадиям михайловичам в рот палец не клади. Дореволюционный исследователь В. В. Толбин писал: "Загляните в любую мелочную лавочку, и если вы увидите в ней человека, который вместе одною рукою и вешает какой-нибудь старухе кофе, и тут же режет хлеб, и в один и тот же раз и мальчику лавочному успевает дать подзатыльника за то, что тот вместо того, чтобы с покупателями обращаться, котом занимается, - это ярославец".

Впрочем, торговлю жители города Ярославля вели, по большей части, честную. Старались что ни попадя своим клиентам не совать. За качеством следили. Сергей Дмитриев вспоминал, как его чаеторговец-хозяин проверял образцы: "Тщательно выполоскал хозяин рот, вычистил зубы и в халате, натощак (ни есть, ни пить, а тем более курить, было нельзя) принялся за пробы. Из каждого свертка, лежащего против кружки, он клал маленькую серебряную ложку сухого чая в кружку и заваривал его тут же из кипящего на спиртовке кофейника. Кружку закрывал тотчас же крышкой. Заварив все кружки, он начал по очереди наливать по небольшому количеству заваренного чая в стаканы. Кипятку в кружки наливалось очень немного, получалась густая черно-красная масса чая, как деготь. Сначала хозяин лизнет одну каплю с ложки этого "дегтя", затем разбавит его в стакане и пробует глотком. Иной стакан весь выльет в полоскательницу. Снова его нальет, убавив или прибавив кипятку. И все что-то записывал. По лицу его было видно, что от такой работы он очень страдал и беспрестанно плевал.

Когда я после его работы стал убирать кружки и стаканы, то мальчишеское любопытство взяло свое, и я задел этой густоты "дегтя" ложкой и лизнул. Да, должно быть, лизнул не так, как хозяин, а побольше, так до сих пор не забуду, как я целый день плевался и никак не мог заесть или запить неприятного во рту ощущения.

Собрал хозяин все свертки, завернул их в бумагу, что-то написал на них и, уходя в лавку, унес с собой. По окончании пробы хозяин долго полоскал рот (в кухне, чтобы не разбудить в спальне хозяйку) и холодной, и теплой водой, прибавляя к ней чего-то из принесенных им пузырьков. Затем пошел в столовую и, прежде чем начать завтракать, выпил стакан густых сливок. Это была профилактика, вообще же он после чайных проб пил и ел очень мало".

* * *

География же интересов ярославского торговца была совершенно невообразимой. При этом он, подчас, выступал в роли прогрессивного пропагандиста новых товаров и услуг. Газета "Архангельск", к примеру, писала в 1908 году: "Весьма бойко торгует кондитерская из Ярославля г-на Укропова. Изготавливаемые ею так называемые "вафли" - новинка для Архангельска - берут прямо нарасхват".

Если бы не господин Укропов, то, глядишь, в Архангельске и по сей день не знали б вафель.

Известный русский велосипедист и путешественник Л. Колотилов изумлялся в конце девятнадцатого века: "Всюду, не говоря о нашей обширной бесконечной матушке России, с ее отдаленнейшими окраинами, но и далеко за пределами ее вы встретите русского торговца, купца, разговоритесь с ним, и он непременно окажется уроженцем Ярославской губернии. В Париже, Вене, Берлине, Константинополе, в Скандинавии, в Египте, Японии и Китае - повсюду преобладают торговцы-ярославцы. Далеко за пределами своей родины ведет он свою торговлю, имеет фабрики или завод, а в случае неудачи он не задумывается и работает что придется".

Действительно, во многих мемуарах то и дело упоминается такой сюрприз - вдруг повстречавшийся где-нибудь на краю географии ярославский уроженец. Не турист, а именно предприниматель. Он может иметь свое крупное дело, может работать обычным разносчиком фруктов и овощей, а может просто-напросто перебиваться разовыми заработками - к примеру, переводческого толка. Ведь, помимо всего прочего, у ярославцев огромные таланты к иностранным языкам.

Чаще всего, конечно, ярославец процветал. Еще бы - он и подольстится, и с десяток комплиментов скажет, но при этом - себе на уме. Один из приказчиков - выходцев из здешних мест - вспоминал: "Довела однажды меня до белого каленья одна барынька, такая расфуфыренная. Зашла шубку к Рождеству покупать. Одну примерила - в плечах тянет, другую принес - цвет не тот, третья - опять не по нраву. Привередничала, привередничала, наверно, целый воз шубок перетаскал. Вижу, старший приказчик на меня глазом косит. Ну, думаю, была не была, попробую один фокус. Остановился и осматриваю ее пристально с головы до ног.

- Что вы на меня так уставились?

- Прошу простить великодушно, фигура-то у вас как у хозяйской дочки.

- Ну, и что?

- Ей на Рождество шубку справили.

- Покажите мне эту шубку!

- Не смею вас обнадеживать, но поговорю непременно.

Усадил ее в кресло. Зашел на склад. Стакан чаю выпил. Табачку понюхал. Выхожу с шубкой, что под руку подвернулась. Только ей на плечи накинул.

- Вот эта по мне. Угодили.

Шубка-то ничем не лучше других, зато цену загнул порядочную. И не торговалась. А хозяйская дочка еще в куклы играла, и невдомек девчонке, что я под праздники до десятка шуб с ее плеча продаю. Конечно, не без выгоды".

Да что там говорить! Известно, что когда в городе Ярославле вдруг остановился Петр Первый, здешнее купечество в момент отреагировало - вывесило напротив царского покоя огромный транспарант с надписью: "Оцу отечесва, от ярасласкава купечесва, транц-баран".

Это еще не все. Когда стемнело, представители "купечесва" поставили за транспарантом горшки с дегтем и подожгли.

Подобного "внимания" царь больше не встречал нигде.

* * *

Не удивительно, что здешний предприимчивы мужик пошел в художественную литературу. Господин Понизовский, владелец крахмало-паточного завода (расположенного в нынешнем Некрасовском районе Ярославской области и известного как комбинат "Красный Профинтерн") был воспет в стихотворении Некрасова "Горе старого Наума":


Науму паточный завод

И дворик постоялый

Дают порядочный доход.

Наум - неглупый малый:


Задаром сняв клочок земли,

Крестьянину с охотой

В нужде ссужает он рубли,

А тот плати работой -


Так обращен нагой пустырь

В картофельное поле...

Вблизи - Бабайский монастырь,

Село Большие Соли,


Недалеко и Кострома.

Наум живет - не тужит,

И Волга-матушка сама

Его карману служит.


Питейный дом его стоит

На самом "перекате";

Как лето Волгу обмелит

К пустынной этой хате


Тропа знакома бурлакам:

Выходит много "чарки"...

Здесь ходу нет большим судам;

Здесь "паузятся" барки.


Купцы бегут: "Помогу дай!"

Наум купцов встречает,

Мигнет народу: не плошай!

И сам не оплошает...


Кипит работа до утра:

Всё весело, довольно.

Итак, нет худа без добра!

Подумаешь невольно...


Что ты, жалея бедняка,

Мелеешь год от года,

Благословенная река,

Кормилица народа!..


Судьба Наума берегла,

По милости господней

Что год - обширнее дела,

А сам сытей, дородней.


Он говорил: "Чего ж еще?

Хоть плавать я умею,

Купаюсь в Волге по плечо,

Не лезу я по шею!"


Стреляя серых куликов

На отмели песчаной,

Заслышу говор бубенцов,

И свист, и топот рьяный,


На кручу выбегу скорей:

Знакомая тележка,

Нарядны гривы у коней,

У седока - усмешка...


Лихая пара! На шлеях

И бляхи и чешуйки.

В личных высоких сапогах,

В солидной, синей чуйке,


В московском новом картузе,

Сам правя пристяжною,

Наум катит во всей красе.

Увидит - рад душою!


Кричит: "Довольно вам палить,

Пора чайку покушать!..."

Наум любил поговорить,

А я любил послушать.


Закуску, водку, самовар

Вносили по порядку

И Волги драгоценный дар -

Янтарную стерлядку.


Наум усердно предлагал

Рябиновку, вишневку.

А расходившись, обивал

"Смоленую головку".


"Ну, как делишки?" - "В барыше",-

С улыбкой отвечает.

Разговорившись по душе,

Подробно исчисляет,


Что дало в год ему вино

И сколько от завода.

"Накопчено, насолено -

Чай, хватит на три года!


Всё лето занято трудом,

Хлопот по самый ворот.

Придет зима - лежу сурком,

Не то поеду в город.


Начальство - други-кумовья,

Стряслась беда - поправят,

Работы много - свистну я:

Соседи не оставят;


Округа вся в горсти моей,

Казна - надежней цепи;

Уж нет помещичьих крепей,

Мои остались крепи.


Судью за денежки куплю,

Умилостивлю бога..."

(Русак природный - во хмелю

Он был хвастлив немного)...


Разве что личная жизнь не задалась у этого предпринимателя. Но здесь, как говориться, как уж повезет.


* * *

Не удивительно, что в городе было довольно много нищих - попрошаек тянет на богатство. Газета "Северный край" сообщала в 1903 году: "На улицах Ярославля на каждом шагу попадаются нищие.

В редком городе можно встретить столько нищих, выпрашивающих подаяние и пристающих к прохожим. В Ярославле нищие как-то особенно бросаются в глаза.

Обыватели жалуются на это. Их беспокоят попрошайки...

Среди нищих есть дети. Голодные, оборванные, дрожащие от холода, дети протягивают руки и вымаливают "копеечку". Только одну копеечку. Дети раздражают прохожих, надоедают им, неотступно преследуя их по всей улице. Тоненькими голосами, со всевозможными припевами, они бегут за "господами" и не отступают даже от палки".

Что поделаешь - издержки материального благополучия.


* * *

Заканчиваются торговые ряды Знаменской башней - одной из тех двенадцати, воздвигнутых в средние века. Когда-то ее украшал деревянный шатер, висел набатный колокол (уступивший впоследствии место городскому водонапорному баку), в ворота же была вмонтирована крепкая железная решетка, защищавшая, в случае необходимости, от вражеских набегов (щель от той решетки можно обнаружить в башне по сей день). Во времена Петра Великого именно здесь стоял особый караул, взимавших пошлину с тех, кто желал носить крамольные в то время бороды.

Подробнее об истории города  - в историческом путеводителе "Ярославль. Городские прогулки". Просто нажмите на обложку.