Первый он же ярославский

Как-то уж повелось, что первое - это всегда в столицах. Первый метрополитен и первая телефонная станция, первый торговый автомат и первый электрический фонарь, первый университет и первый кинематографический сеанс. А вот театр первый - в Ярославле.
Каким образом так вышло? Да и насколько справедливо это каноническое утверждение?

Основателем российского театра считается Федор Григорьевич Волков. Родился он в 1729 году, и эта дата сразу же наводит на вопросы. Ну неужели до того наша страна не знала театральной сцены? А как же всевозможные увеселения Петра Великого? А крепостные труппы?

Да, действительно все это было. Однако же театр Волкова принципиально отличался от предшествующих опытов. Во-первых, тем, что был он вправду русским. То есть, русский режиссер и русские актеры ставили тут пьесы русских авторов на русском языке. А во-вторых, труппа была сугубо добровольная, не крепостная. Более того, актеры получали за свой труд вознаграждение. Следовательно, именно волковскую труппу можно считать первой труппой профессиональной.

Кроме того, это был первый народный и первый провинциальный театр.

Так, по крайней мере, утверждают всяческие книги, посвященные русской истории. При этом утверждают вяло, неопределенно. Ощущение такое, будто авторы сами не верят в это. Ну, по крайней мере сомневаются.

Где доказательства того, что до сценических экспериментов Волкова не было в нашем государстве ничего подобного? Конечно, доказательств нет. И более того - их быть не может. И еще более того - наверное, такие труппы где-нибудь все же существовали.

Мы просто ничего от них не знаем. И, скорее всего, не узнаем никогда. Так уж сложилось, что именно волковская труппа попала во внимание российского правительства. И потому-то считается первой.

И мы не будем больше говорить на эту тему. Считается - ну и пусть себе считается. Не наше это дело. В любом случае, Федор Волков был личностью весьма незаурядной и достойной, а театр Ярославский - и сегодня далеко не худший в нашем государстве. А потому - приступим наконец к повествованию.


* * *

Итак, Федор Волков родился в 1729 году в городе Костроме. Спустя семь лет его отец скончался, и мать Федора Волкова весьма удачно вышла замуж второй раз, за человека далеко не бедного, за ярославского купца Федора Васильевича Полушкина. "Молодые" поселились в Ярославле.

Деньги на обучение Феденьки у отчима, естественно были, и он получил по тем временам весьма фундаментальное образование - в первопрестольной столице Москве. Бывал он и в Санкт-Петербурге, где по словам Николая Новикова, "ходил он несколько раз на театр , чтобы обстоятельнее осмотреть оного архитектуру, махины и прочие украшения; и как острый его разум все понимать был способен, то сделал он всему чертежи, рисунки и модели".

То есть, идея сознать свою труппу возникла не вдруг.

Первый же спектакль состоялся летом 1750 года в кожевенном амбаре отчима. Зрители, включая отчима, сначала не поверили, где именно они находятся - настолько все здесь было не похоже на функциональное торговое сооружение. Стены и потолок разрисованы, по всему залу расставлены горящие плошки. Гости (по большей части это были приятели купца Полушкина) расселись на скамейки, заиграл оркестр (гусли и пара скрипок), затем занавес поднялся, и за ним вдруг обнаружился роскошнейший дворец, а в нем - царь и царица.

Потом дворец исчез - вместо него столь же чудесным образом возникла городская улица с деревьями и прочей атрибутикой. Ярославские торговцы пребывали в шоки. Их, людей достаточно бывалых, до сих пор ни с чем подобным жизнь не сталкивала.

Спектакль имел успех, и обрадованный Федор Волков приобрел участок пустопорожней земли и отстроил на нем театральное здание. Потратился он на костюмы, на мебель и на декорации. Зато и плату назначил за вход - копейка, три копейки или пятачок, в зависимости от удаленности от сцены.

Новое предприятие начало действовать. Но насколько оно было выгодным мы знать, увы, не можем. Прошло всего чуть больше года, и о новой труппе доложили царице Елизаветы Петровны. Царица была знаменитой охотницей до всяческих развлечений. И наступили в жизни Волкова большие перемены. Очень даже неожиданные.


* * *

Только что, казалось бы, был Федор Волков человеком пусть и знаменитым (в Ярославле и окрестностях), пусть талантливым, преуспевающим, даже великим - но только лишь человеком. С тех же пор, как обратил он на себя внимание двора, сделался Федор Григорьевич этаким делом государственной важности. И дальнейшее его существование удобнее отслеживать не столько по воспоминаниям и косвенным упоминаниям, сколько по официальным документам. Первый из них издан был Сенатом в январе 1752 года и назывался "Указом о доставке из Ярославля в Петербург Ф. Г. Волкова с труппой":

"Всепресветлейшая, державнейшая, великая государыня императрица Елисавет Петровна самодержица всероссийская, сего генваря 3 дня всемилостивейше изустно указать соизволила: ярославских купцов Федора Григорьева сына Волкова, он же Полушкин, с братьями Гаврилою и Григорием, которые в Ярославле содержат театр и играют комедии, и кто им для того еще потребны будут, привесть в Санкт-Петербург. И того ради в Ярославль отправить отсюда нарочного и, что надлежать будет для скорейшаго оных людей и принадлежащаго им платья сюда привозу, под оное дать ямские подводы и на них из казны прогонные деньги…

И во исполнение оного высочайшего ея императорского величества указу правительствующий Сенат приказали: в Ярославль отправить нарочного сенатской роты подпоручика Дашкова и велеть показанных купцов Федора Волкова, он же Полушкин, с братьями и, кто им еще для чинов потребны будут, и принадлежащее к игранию комедий их платье из Ярославля Ярославской провинциальной канцелярии отправить в Санкт-Петербург с показанным нарочным, отправленным в самой скорости".

Естественно, что у "показанных купцов" соизволения никто не спрашивал - ведь дело государственное. А впрочем, Волков и не думал воспротивиться - принял подарок судьбы с радостью и преспокойно обозначил себе штат:

"Он, Волков, показал: ко отправлению де с ним в Санкт-Петербург, сверх братьев его, Гаврила и Григорья, потребны к комедии ярославской провинциальной канцелярии канцеляристы Иван Иконников, Яков Попов, пищик Семен Куклин, присланные из ростовской консистории в ярославскую провинциальную канцелярию для определения из церковников Иван Дмитриевский, Алексей Попов, ярославец, посадский человек Семен Скочков, да жительствующие в Ярославле из малороссийцев Демьян Галик, Яков Шумской".

Таков был состав первой русской театральной труппы.

Впрочем, несмотря на ярославские заслуги, Федор Волков был признан недостаточно воспитанным и образованным, чтобы принимать активное участие в придворной жизни. Для того, чтоб этот недостаток устранить, его, а также прочих участников труппы, определили на обучение в Кадетский корпус. Сохранилась ведомость, в которой отмечались успехи этого учащегося:

"Немецкое и латинское письма. Пишет форшерты (грамматические разборы - авт.) хорошо. Прилежен и понятен и впредь об успехе ожидать можно.

Немецкий язык. Окончил грамматику и имеет в первоначальных переводах нарочитое знание… Понятен, прилежен и впредь лучшего успеха надеяться надлежит.

Французский язык. В грамматических правилах и деклинациях (склонениях - авт.) посредственно. Понятен, прилежен и впредь небезнадежен.

Рисование. Рисует и малюет тушью позитуры и ландшафты нарочито хорошо. Понятен, прилежен и хорошая надежда есть.

Танцы. Зачинает делать миноветные па хорошо. Впредь надежда есть.

Музыка. Играет на клавикортах миноветы и польские. Весьма прилежен и потому впредь об успехе хорошая надежда.

Фехтование. Колет целые кавационные штосы с одинакими финтами хорошо. Способен, прилежен и впредь об успехе надеяться можно".

Такими вот достоинствами был обязан обладать придворный театральный деятель. Обучение было достаточно строгим а условия жизни притом весьма скудными. В частности, основатель русского театра был вынужден писать такие вот прошения:

"В бытность мою до определения во оный корпус здесь при Санкт-Петербурге близ года без жалования заложил я на мое содержание некоторые вещи, которые мною уже и выкуплены, а осталось токмо еще в закладе в девяти рублях несколько книг, которые необходимо надлежит мне, нижайшему, выкупить же, да сверх того как мне, так и брату моему Григорью Волкову для научения тражедии надлежит ходить на немецкую комедию в каждой неделе по три раза за каждый раз по двадцати пяти копеек с человека.

Того ради просим канцелярию Кадетского корпуса выдать нам, Федору Волкову, на выкуп объявленных книг 9 рублей и на хождения на комедию, на весь будущий май три рубли, да на содержание служителей на оный же май месяц три рубли, итого пятнадцать рублев. А Григорию Волкову на комедии три рубли из принятой Санкт-Петербургского Соляного комиссарства суммы".


* * *

Лишь в 1756 году "комедианты" были признаны в необходимой мере подготовленными к новой своей миссии. И 30 августа императрица наконец подписала соответствующий Высочайший указ:

"Повелели мы ныне учредить российский для представления трагедий и комедий театр, для которого отдать Головинский каменный дом, что на Васильевском острову, близ Кадетского дома. А для оного повелено набрать актеров и актрис: актеров из обучающихся певчих и ярославцев в Кадетском корпусе, которые к тому будут надобны, а в дополнение еще к ним актеров из других неслужащих людей, также и актрис приличное число. На содержание оного театра определить, по силе Нашего Указа, считая от сего времени, в год денежной суммы по 5000 рублей, которую отпускать из Статс-конторы всегда в начале года по подписании Нашего Указа. Для надзирания дома определяется из копиистов Лейб-Компании Алексей Дьяконов, которого пожаловали Мы армейским подпоручиком, с жалованьем из положенной на театр суммы по 250 рублей в год. Определить в оный дом, где учрежден театр, пристойный караул. Дирекция того Русского театра поручается от Нас бригадиру Александру Сумарокову, которому из той же суммы определяется, сверх его бригадирского оклада, рационных и денщичьих денег в год по 1000 рублей и заслуженное им по бригадирскому чину с пожалованья его в оный чин жалованье, в дополнение к полковничью окладу додать и впредь выдавать полное годовое бригадирское жалованье; а его бригадира Сумарокова из армейского списка не выключать. А какое жалованье, как актерам и актрисам, так и прочим при театре производить, о том ему - бригадиру Сумарокову от Двора дан реестр. О чем Нашему Сенату учинить по сему Нашему Указу. Елизавета".

И не беда, что тот указ касался по большей части вопросов хозяйственных, преимущественно - благосостояния "бригадира Сумарокова", не беда, что на зарплату тому Сумарокову, помимо "бригадирского оклада, рационных и денщичьих" предназначалось двадцать процентов всего театрального бюджета. Также не беда, что имени Федора Волкова в указе вовсе не было. Ведь всем было понятно, что театр создается под вполне определенную персону - вывезенную из провинции, обученную в Кадетском корпусе и признанную, наконец-то пригодной к исполнению своей высокой цели. И именно благодаря этой персоне в России появляется новое увеселительное предприятие.


* * *

Кстати, существую доказательства, правда, не стопроцентные, но очень убедительные - доказательства того, что Федор Волков был не только лишь комедиантом, но и государственным лицом. И более того, участвовал (возможно, даже, в качестве так называемого "мозгового центра") в перевороте, вследствие которого на трон взошла Екатерина. Один из современников, А. М. Тургенев, утверждал в своих воспоминаниях: "При Екатерине первый секретный, немногим известный, деловой человек был актер Федор Волков, может быть, первый основатель всего величества императрицы. Он, во время переворота, при взошествии ее на трон, действовал умом; прочие, как-то: главные Орловы, кн. Барятинский, Теплов - действовали физическою силою, в случае надобности, и горлом, привлекая других в общий заговор".

Что ж, этот поворот в судьбе Федора Волкова был полностью в его характере - умного, чуткого и авантюрного деятеля.

А вскоре после воцарения Екатерины Федор Григорьевич потребовался уже в официальной своей роли режиссера. Он призван был поставить грандиозный маскарад, призванный провозгласить Екатерину справедливейшей правительницей за всю историю нашего государства. Маскарад назывался "Торжествующая Минерва" и все прекрасно понимали, что под именем богини Правосудия Минервы подразумевается сама царица.

Уже в начале 1763 года по стране распространялись специальные рекламные листки: "Сего месяца 30, февраля 1 и 2, то есть в четверток, субботу и воскресенье по улицам Большой Немецкой, по обоим Басманным, Мясницкой и Покровке от 10 часов утра за полдни, будет ездить большой маскарад, названный "Торжествующая Минерва", в котором изъявится Гнусность пороков и Слава добродетели".

Маскарад устроили в Москве - в почитаемой большинством россиян Первопрестольной столице. Он представлял из себя бесконечное шествие масок, образов и аллегорий. Начиналось шествие на Красной площади, и далее шло по Мясницкой, по Новой Басманной, задерживалось в Немецкой слободе, а затем разворачивалось, и уже по Старой Басманной и по Маросейке возвращалось обратно к Кремлю.

Аллегорические персонажи были по большей части отрицательные. Поэты Сумароков (упомянутый уже в качестве первого директора театра) и Херасков сочинил для этого события достаточно простые и при этом поучительные вирши. Такие, например:


Пороки общий вред в народе проливают

Под нежной маскою прегнусный вид скрывают

И, души слабые на прелести маня,

Вреднее для людей и язвы и огня.


И целых три дня по Москве путешествовало очень странное общество. Первым шествовал "Момус" или же "упражнение малоумных". За ним следовал "Бахус" - олицетворение "смеха и бесстыдства". Затем - "действие злых сердец", "обман", "вред непотребства", "мздоимство", "превратный свет", "самолюбие без достоинств", "мотовство и бедность". Завершался этот странный поезд колесницей Венеры (там же Купидон), Роскошью, Юпитером, Парнасом с Музами, Аполлоном и, наконец, самой Минервой. Всего же в этом зрелище участвовало более четырех тысяч человек.

Каждая группа была срежиссирована Волковым согласно вкусам того времени. По нашим представлениям все это выглядело диковато. Вот, например, как историк Михаил Пыляев описывает группу "мздоимство": "Шестое отделение было "мздоимство"; на знаке виднелись изображения: гарпия, окруженная крапивой, крючками, денежными мешками и изгнанными бесами. Надпись гласила: "Всеобщая пагуба". Ябедники и крючкотворцы открывали шествие, подьячие шли с знаменами, на которых было написано: "Завтра". Несколько замаскированных длинными огромными крючьями тащили за собою зараженных "акциденциею", т. е. взяточников, обвешанных крючками; поверенные и сочинители ябед шли с сетями, опутывая и стравливая идущих людей; хромая "правда" тащилась на костылях, сутяги и аферисты гнали ее, колотя в спину туго набитыми денежными мешками".

Не меньшим колоритом отличался и "превратный свет": "Седьмое отделение было - мир навыворот или "превратный свет"; на знаке виднелось изображение летающих четвероногих зверей и человеческое лицо, обращенное вниз. Надпись гласила: "Непросвещенные разумы". Хор шел в развратном виде, в одеждах наизнанку, некоторые музыканты шли задом, ехали на быках, верблюдах; слуги в ливреях везли карету, в которой разлеглась лошадь; модники везли другую карету, где сидела обезьяна; несколько карлиц с трудом поспевали за великанами; за ними подвигалась люлька со спеленатым в ней стариком, которого кормил грудной мальчик. В другой люльке лежала старушка, играла в куклы и сосала рожок, а за нею присматривала маленькая девочка с розгой; затем везли свинью, покоящуюся на розах. За нею брел оркестр певцов и музыкантов, где играл козел на скрипке и пел осел. Везли Химеру, которую расписывали маляры и песнословили рифмачи, ехавшие на коровах".

Императрица осталась довольна столь фантастическим зрелищем. Зато сам Федор Волков во время того маскарада жестоко простыл и, спустя пару месяцев умер. Похоронили его в Москве, в несуществующем ныне Златоустовском монастыре. Так, в тридцатичетырехлетнем возрасте закончил свою жизнь основоположник российского театра.


* * *

А что же театр в Ярославле? Увы, ничего. С отъездом труппы в Петербург он прекратил свою существование. И только лишь в начале девятнадцатого века появился в городе театр крепостных князя Урусова. Он поначалу был простым, домашним, но со временем владелец приобрел для театра отдельное здание, там же обустроил и жилище для актеров (среди которых стали появляться и "вольнонаемные") и, больше того, купил типографскую машину - специально для издания афишек и программок.

Однако, в скором времени Урусов охладел к своему увлечению, и в 1818 году театр закрылся. А спустя год с небольшим по инициативе архитектора Панькова на современной площади Федора Волкова возникло новенькое здание театра. Было оно, хотя и деревянным, но солидным, двухэтажным и украшенным колоннами.

Губернский архитектор доносил самому губернатору: "По ордеру вашего превосходительства от 31 декабря прошлого 1819 года... выстроенный художником архитектуры 14-го класса Паньковым в Ярославле публичный театр освидетельствовал и нашел настоящее здание прочным, как в основании, или фундаменте, так в стенах, внутренней отделке сцены, лож и прочего, устроенным по опытно-практическим правилам гражданской архитектуры, - о чем вашему превосходительству сим честь имею донести".

Можно сказать, что тем самым "донесением" театру была выдана "путевка в жизнь".

Здесь играла труппа самого Панькова (состоящая, опять же, из актеров вольных и невольных). Кроме того, театр сдавался для других крепостных трупп. Самым же замечательным актером этого периода считался лицедей Ширяев. Один из мемуаристов вспоминал о нем: "Ширяев был одним из первых приверженцев реализма на сцене и противником ходульности, выражавшейся главным образом в резкой приподнятости разговорной речи и ее неестественной певучести, часто переходящей в завывание, в угловатом манерничании. Между тем актеры того времени весь свой успех основывали исключительно на этой ходульности, эффектной и приятной для невзыскательных зрителей, ценивших в актере прежде всего зычность голоса и натянутость, которые несмотря на всю свою фальшивость теребили их податливые нервы. Ширяев не выносил подобных исполнителей, приноровлявшихся по вкусу публики и невежественно попиравших законы эстетики и естественность".

Так что, и в послеволковский период ярославские любители театра сталкивались с впечатляющими новациями.


* * *

А здание тем временем пришло в упадок, и в 1842 году не его месте выстроили новое, из камня. Губернские ведомости сообщали: "Нынешний театр внутри прекрасно и удобно расположен, декорации и машины устроены по рисункам санкт-петербургских театров. Гардероб богат костюмами. По общему признанию, нынешний театр в Ярославле есть один из лучших в провинции".

Новым театром восхищались и столичные журналы: "Часто, сидя в театре, думаешь: что, если бы незабвенный основатель первого русского театра ярославец Федор Григорьевич Волков поднялся из могилы, как радостно забилось бы его сердце. Как отрадно было бы ему думать, что все его добрые начинания принялись и выросли. Вместо кожевенного амбара, где он в первый раз представлял с братьями свою драму Эсфири, он увидел бы чистый, поместительный театр, со всеми удобствами для зрителей, в котором так тепло и удобно сидеть и откуда иногда выносишь отрадное впечатление".

Правда, поэт-любитель К. Доводчиков в стихотворении "Панорама Ярославля" не особенно любезно отзывался о театре:


Но зажглася, вот приятно,

Театральная звезда,

Из катанья неприметно

Уезжают господа.

Мы в театре завернемся

Заколдованным плащом

И по креслам проберемся

Невидимкою, тайком.

Не смотри, мой друг, на сцену,

Там терзают на заказ,

Убивают Мельпомену,

И ломаются подчас.


Впрочем, этот сочинитель не особенно был щедр на похвалу вообще.

Один из актеров ярославской труппы был известен как неисправимый пьяница. Он старался посещать все многочисленные празднества, которые устраивало здешнее щедрое купечество. Выпив рюмку, поднесенную ему хозяином, он, по обыкновению благодарил: "А вот за это - мерси".

Однажды, правда, с ним произошел курьез прямо на сцене. В одном из спектаклей, посвященном прошлому Руси, этот достойный человек играл смелого бунтаря-боярина. И по ходу дела царский стражник должен был ударить его деревянной алебардой по голове.

В принципе, алебарда была легкая. Но у актера-стражника, видимо, дрогнула рука, и он совсем не шуточно огрел несчастного коллегу.

Звук это удара слышен был и на галерке. Стражник в ужасе оцепенел. Весь театр замер, ожидая, что же сейчас будет с бедным бунтарем-боярином.

Тот, однако же, всего лишь потер рукой шишку и произнес, видимо, рефлекторно, знакомое всем ярославцам: "А вот за это - мерси".

Естественно, аплодисменты были нескончаемые.

Главной же ярославской дивой почиталась Л. Никулина-Косицкая. Произошло это как-то случайно. Сама актриса так описывала становление своей карьеры: "Дня через три по приезде моем в Ярославль я дебютировала в дивертисменте, пела русскую песню "Вечерком румяну зорю"; одели меня в бархатный синий сарафан и повязку с камешками. Когда я вышла на сцену, громкие рукоплескания встретили меня; я пропела... песенку, и меня заставили повторить ее, я пропела еще раз, но публика требовала, чтобы я еще пропела.

С этого дебюта стала я любимицей публики в Ярославле.

Играла я часто и очень счастливо: репертуар мой большею частью заключался из водевилей, публика меня очень любила и ласкала".

Любовь Павловна была совсем еще ребенком - ей исполнилось всего пятнадцать лет. И впечатления ее были, конечно, детскими. Она писала: "Приехала я в Ярославль благополучно. Ехало нас много в одной крытой телеге. Ярославль мне очень понравился: городок чистенький, театр каменный, прекрасный, и Волга, моя задушевная Волга (юная дива приехала в Ярославль вместе с мамой из Нижнего - АМ.). Я скоро привыкла к моему новому жилищу. Остановились мы в гостинице при постоялом дворе, близ театра. Квартира опрятная, хорошенькая; одна комната большая, потом маленькая, без окна, и кухня, окнами в светлый коридор, и мебель хорошенькая: столы, комоды, две кровати, одна с ширмами. Здесь, в Ярославле началась моя полная жизнь. На пятнадцатом году у девиц не без разных приключений, а я была такой еще ребенок, что многого не понимала самого простого и обыкновенного в жизни. В Ярославле меня полюбили окончательно все, и артисты, и публика. Тут я нашла Ленских, мужа и жену, людей талантливых и добрых. Ленская меня так полюбила, как сестру родную, и я ответила ей тем же. Тут было еще семейство Бешенцовых, людей очень почтенных. Бешенцов был оперный певец; он принял во мне живое и самое теплое участие и даже стал учить меня петь, тоже со скрипкой. Я привязалась к Бешенцову душой и даже звала его папашей. Он был лет пятидесяти, и говорили, что он из петербургских".

Молодая актриса приносила конфеты домой.

- Откуда, - спрашивала мама.

- Дарят, - отвечала юная актриса.

- Кто?

- Такой-то.

- Ты у меня не смей брать конфеты; они, мошенники, так угостят, что и не опомнишься! - поучала мама.

Так проходила жизнь любимейшей актрисы ярославского театра.


* * *

К тому времени уже забылся полувековой перерыв в ярославской театральной жизни, и формула "Федор Волков - основатель русского вообще и ярославского в частности театра" сомнению не подлежала. Хотя, по справедливости, лавры театрального первопроходца должны были бы достаться в этом городе господину Урусову. Ведь именно он, что называется, привил ярославцам культуру ходить на спектакли.

А театр становился все более знаменитым. "Прекрасный ярославский театр," - восхищался им Владимир Гиляровский. Здесь бывали с гастролями Щепкин, Федотова, Комиссаржевская, Стрепетова. Щепкину устраивали шумные овации, устраивали в честь него роскошные банкеты, ну а он, по скромности своей, ответствовал:

- Вы балуете меня, старика, я не заслужил такого приема. Волкову, Волкову мы все обязаны, в честь Волкова, господа, в честь Волкова. Мы, артисты, должны почтить его вечным памятником.

А выступление Стрепетовой приводило публику в неистовство. "Ярославские губернские ведомости" сообщали об этом: "На ярославском театре дана была в первый раз комедия Самарина "Перемелется - мука будет". Роль Софьи исполняла молодая артистка г-жа Стрепетова, и впечатление, произведенное ее игрой на зрителей, без различия званий и возрастов, было так громадно, что этот день безошибочно можно назвать торжеством сценического искусства в Ярославле. Вся слава этого дня принадлежит безраздельно г-же Стрепетовой. Не забудутся же искренние, непритворные слезы, вызванные ею в эти так прекрасно прожитые 4 часа. Отчетливость, теплота чувств, с каким Стрепетова исполняла свою роль, положительно обнаруживает в этой юной артистке задаток огромного драматического таланта. Воодушевление, восторг публики от ее игры был невыразим... Конечно, г-же Стрепетовой нужно еще много поработать над собой, поучиться, так как она еще очень молода, ей нет 16 лет, и только с июня месяца прошлого года появилась на сцене".

Ярославская публика была очень доброй и искренней.


* * *

В 1900 году тут прошли торжественные дни, посвященные 150-летию ярославского театра (естественно, его история велась с дебюта в стареньком кожевенном амбаре купца Федора Полушкина).

Уже не раз упоминавшийся господин Дмитриев, в то время состоявший на пожарной службе, так писал об этом празднестве: "На юбилейных волковских торжествах в театре я три дня наслаждался театральными представлениями. Артисты всех императорских театров Москвы, Петербурга, Варшавы, Киева и т. д. были заняты в этих спектаклях. Даже вторые роли в пьесах играли первоклассные артисты. Все спектакли шли без суфлеров. Пьесы ставились не полностью, только "Свадьба Креченского" шла целиком, и сам автор ее, Сухово-Кобылин, присутствовал на юбилее. Шли отдельные сцены из "Грозы", "Горя от ума", "Ревизора" и других классических, исключительно русских пьес.

Как играли артисты? Вспоминаю два факта.

Катерину в "Грозе" играла Федотова. В сцене самоубийства Катерины (по долгу своей работы я большею частию находился на сцене) обратил внимание на поставленные с правой стороны сцены, около самых кулис, бочку с водой и около нее кресло, круглый столик, на нем какие-то пузырьки, у кресла небольшой мягкий коврик. Рядом стояла камеристка Федотовой. Все это было нагромождено против запасного выхода на улицу. Я попросил все это убрать. Режиссер спектакля (сейчас не помню его фамилии) очень вежливо предложил мне дождаться окончания акта и убедиться в необходимости этого нагромождения. Сам режиссер все время находился около этого места. Подошли еще несколько артистов, в том числе, помню, был Давыдов. В момент, когда Катерина бросается в Волгу, рабочий, стоящий около бочки, производил деревянной лопатой шум воды, стараясь создать у зрителей впечатление звуков, обычных в таких несчастных случаях.

Федотова, игравшая Катерину, в тот самый момент, когда топится, буквально свалилась со сцены на руки своей камеристки, которой помогали и режиссер, и артисты. Камеристка подносила к носу Федотовой разные флаконы, терла ей виски чем-то, словом, смотрю - припадочная женщина.

Режиссер пояснил мне, что артистка Федотова не только по званию "артистка", но отдается этому делу всей душой, до самозабвения, и часто, особенно в сильных драматических ролях, заигрывается до обморока, "каковой вы сейчас и видели", - "вот вам и нагромождение"!

Артист, игравший в "Горе от ума" Загорецкого, во время разговора с Софьей какую-то фразу забыл и замялся на один момент. Этого было достаточно, чтобы по окончании действия незадачливому артисту принесли копию приказа "начальника конторы императорских театров" Теляковского (помещик Ярославской губернии) о наложении на него, Загорецкого (фамилию артиста я не помню) штрафа в 50 рублей. Помню, как этот артист плакал и на уговоры товарищей артистов говорил сквозь слезы: "не жаль мне этих 50 рублей, ведь я опозорился на всю театральную Россию, и на чем? - на этой грошовой роли, черт бы ее драл!"

Знаменитая М. Н. Ермолова после разговора с ней о чем-то подарила мне розу, я ее засушил и берег долго, но куда-то она пропала.

Попасть в эти дни в театр хотелось очень многим. Купец Градусов предложил мне 200 рублей, чтобы пройти в театр, для чего нужно было мою форму дать надеть ему, Градусову. Хотя он был и ярославский купец, но я его по-пожарному послал ко всем чертям: он не соображал, что хотел купить не форму мою пожарную, а честь, заслуженную мною, и полученное доверие целого города охранять жизнь прибывавших на торжество гостей, что я и сказал ему, добавив, что я не торную собой".

А Нил Григорьевич Первухин, ярославский краевед посвятил этому событию трогательные стихи:


За много лет, в пыли подмостков,

На диво неучам- отцам

Толпа завистников-подростков

Воздвигла музам первый храм.


И в добрый час, в убогом крае

Основу русского венца

Сплела трагедия - в сарае

У ярославского купца...


Прошли года. Театр блестит,

Гремит хвалой созвучье хора,

И свежим лавром перевит

Смиренный памятник актеру.


Искусству мощному хвала!

Его пленительная сила

Купца - великим нарекла,

Сарай - в театр преобразила.


И, тронув русские сердца,

Нам школой сделалась забава,

И горд театр, и блещет слава

Его бессмертного творца.


Чествовали здесь и ярославского поэта Трефолева. Об этом вспоминал Михаил Чехов, брат известного писателя: "Юбилей Л. Н. Трефолева праздновался в том же театре. Ярославский поэт Трефолев был скромным, незаметным человеком, который для хлеба насущного служил в местном Демидовском лицее делопроизводителем и, кроме того, писал стихи, много переводя польского поэта Сырокомлю; но самая его популярная вещь - это "Камаринский мужик", сделавшийся народной песнью ("Как по улице Варваринской шел Касьян, мужик Камаринский" и так далее). Кому-то из местных жителей пришла в голову мысль почтить юбилей Трефолева. Скоро нашлись сторонники этой мысли, был заарендован на один вечер театр, на его сцене развернули громадный стол под зеленым сукном, за который уселись местные представители печати и предержащие власти, послали за ничего не подозревавшим Л. Н. Трефолевым, привезли его и усадили на самом видном месте.

Старенький, лысенький, похожий на общипанную ворону, юбиляр чувствовал себя странно и не знал, что ему делать и куда девать руки. Как я узнал потом, ему неизвестна была даже программа вечера, ему нечем было отвечать на адреса и приветствия, так как он не успел заготовить и двух слов. А тут то и дело раздавалось:

- Леонид Николаевич! Ваша полувековая плодотворная и многополезная деятельность...  

И так далее. Музыка играла туш, певчие пели "славу", а бедный поэт только вставал и, сложив крестообразно руки на груди, низко, в пояс, по-монашески кланялся на все четыре стороны".

Театр имени Волкова был именно провинциальным, со всеми соответствующими достоинствами и, конечно, недостатками. Это замечательнейшим образом отметил литератор И. Аксаков: "На днях на здешнем театре давали "Ревизора". Я отправился смотреть. И актерам и зрителям до такой степени было смешно видеть на сцене все те лица, которые сидят тут же, в креслах (например, городничий, судья, уездный учитель и т. д.), что актеры не выдерживали и хохотали сами вовсе не у места, а потому и играли плохо, исключая Осипа. А зрители хоть и смеялись - да ведь все свои! Всякий друг про друга знает, что он берет и считает это дело весьма естественным".

Конечно же в театрах Петербурга и Москвы такого и представить себе было невозможно.

Рецензии были подстать: "20 декабря в городском театре состоялся благотворительный спектакль в пользу пострадавших от неурожая. Поставлена была комедия князя Барятинского "Пляска жизни".

Пьеса эта настолько известна, что говорить о ее содержании, достоинствах и недостатках не представляет никакого интереса. Что же касается исполнения, то ввиду того, что нам в настоящем сезоне не приходилось еще говорить о нем, мы остановимся несколько подробнее.

Главные роли исполнялись Астровой, Микульской, Мирским, Рассатовым, Истоминым, Кастровским и Дегтяревым.

Странное впечатление произвел на нас своей игрой господин Мирский (Кочургин). Человек высшего света, каким, несомненно, был Кочургин, вышел в исполнении Мирского кем угодно, только не светским, аристократическим человеком. Тем же отсутствием аристократичности страдала и госпожа Микульская. Вообще ей роли знатных светских старух не удаются.

Недурен на этот раз был господин Дегтярев в роли Радина - честного человека, с ничтожными изменениями фигурирующего во всех пьесах князя Барятинского. По обыкновению хороши были Астрова, Рассатов и Истомин.

Жаль только, что пьеса шла торопливо и небрежно: занавес после второго действия был подан раньше времени. В четвертом действии на сцене не было нужного звонка. Все это портило исполнение пьесы. Благодаря симпатичной цели спектакля публики собралось очень много, и большинство дорогих мест (партер, ложи бенуар и бельэтаж) было продано".

Тем радостнее было ярославцам видеть гастролеров из Москвы и Петербурга. К примеру, выступление В. Ф. Комиссаржевской, вызвало истинный фурор. "Северный край" сообщал: "Веру Федоровну Комиссаржевскую, во второй ее и последний спектакль, прощаясь с глубоко талантливой и симпатичной артисткой, в Ярославле засыпали букетами свежих ландышей.

Комиссаржевской не поднесли в Ярославле никакого ценного подарка; ее проезд через наш город был слишком быстр, и относительно этого просто не успели сговориться. Но ландыши, внезапно явившиеся обильным, благоуханным дождем, были лучше всякого ценного подарка, более гармоничны с этой артисткой, тонкой и в то же время глубок простой художницей, с этой, так сказать, лирической поэтессой сценического искусства, умеющей, как ни одна наша артистка, придать глубокому драматизму несчастной женской души элегический оттенок надломленного цветка, а живой и юной веселости девушки - всю поэтическую свежесть ландыша, расцветшего росистым весенним утром... Обе роли, в которых на этот раз мы видели Веру Федоровну, в полном и глубоком соответствии с лучшими сторонами ее дарования. Бесприданница Лариса в своем роде - истинно надломленный цветок женственности и красоты, который на наших глазах ломают , топчут претенденты на его прелесть и красоту. Но не то же ли самое и Лена - жаворонок пьесы Вильденбруха, которую артистка дала в Ярославле... Исполнение "Жаворонка" было до того хорошо, что восторженная публика сделала Вере Федоровне настоящую овацию, которая и окончилась дождем ландышей.

И воспоминание об этом вечере ландышей, воспоминание о Ларисе-бесприданнице и Лене-жаворонке, воспоминание об этих двух женских образах, прелестных в исполнении Веры Федоровны, как ландыши, надломленные на их нежном стебле, надолго сольется в памяти ярославцев с образом самой их гостьи - артистки, и с дождем ландышей, сыпавшихся к ее ногам, как истинный, самый лучший дар ее сценическому дарованию, полному простоты и поэзии".

Собственно, сам театральный отчет - прекрасный образец провинциальности в самом чистом значении этого слова.

И, конечно же, здесь в 1902 году праздновали юбилей поэта Н. Некрасова. Это мероприятие было ни сколько не похоже на традиционные спектакли, бенефисы и иные выступления. С. В. Дмитриев писал: "В городском Волковском театре, помню, в эти же празднества нас заставляли по нескольку раз повторять "Эй, ухнем!" и "Зеленый шум". Особенно "неистовствовало" студенчество и вообще молодежь. "Эй, ухнем!" пели мы квартетом на авансцене, перед суфлерской будкой, а в глубине сцены были поставлены участники живой картины "Бурлаки", по известной картине Репина. Декорация Волги, баржи и живые бурлаки - замечательно было красиво и образно. При открытии занавеса уже раздались аплодисменты, а по окончании "Эй, ухнем!" творилось что-то невероятное: аплодировали, кричали "браво", "бис", стучали стульями о пол (очевидно, для поддержки своего голоса!) и без конца требовали "бис". То же творилось и с "Зеленым шумом"; обе эти пьесы пели по 3 или 4 раза.

Пели "Кантату" - музыка Б. М. Ананчеева, слова Некрасова - "Холодно, голодно в нашем селении".

На торжествах присутствовал брат поэта - Федор Алексеевич Некрасов, владелец села Карабихи, и его три сына, то есть племянники поэта: Константин, Борис и Владимир".

Словом, было нечто среднее между официальным актом и студенческой демократичной сходкой.


* * *

В 1911 году было выстроено новое театральное здание. Естественно, это событие было обставлено не как сугубо ярославское, а как российское вообще. Из Москвы прибыли режиссер МХТ В. И. Немирович-Данченко и управляющий труппой Малого театра А. И. Сумбатов-Южин. Правда, голубую ленту перед занавесом разрезал все же ярославский голова П. Щапов. И при этом произнес дежурные слова:

- Объявляю театр имени Федора Григорьевича Волкова на служение дорогому искусству открытым!

Станиславский же направил поздравительную телеграмму: "Примите сердечную благодарность за приглашение и память. Жалею - не могу приехать. Искренне желаю, чтобы на родине основателя русского театра зародилось и расцвело симпатичное молодое дело. Примите поздравления и передайте участникам дела. Станиславский".

А затем - революция, новая власть. Опять таки гастроли первых лиц советского мира искусств. В 1927 году сюда, к примеру, приезжал Владимир Маяковский. Газета "Северный рабочий" сообщала: "Несмотря на несомненный интерес вечера Вл. Маяковского, впервые приехавшего к нам в Ярославль, народу в театре немного. Жидковато. Пришли больше рабфаковцы, студенты, у которых в кармане не очень густо. Поэтому-то и партер театра был пуст. Правда, через несколько минут партер был наполнен: Маяковский предложил галерке переселиться в партер.

Самый вечер прошел оживленно и интересно. Поэт рассказывал (а он хорошо рассказывает) о своем путешествие в Америку и попутно читал стихи, навеянные путешествием - "Нотр-Дам", "Океан", "Белый и черный" и другие.

Отвечая к концу вечера на множество записок, Маяковский предложил ярославским поэтам и писателям поговорить "про то и про это". Никто из них, однако, не выступил. Не о чем ли было говорить? Или слишком ослепительно было стоять в лучах Маяковского солнца?

Сильное впечатление из стихов произвели "Солнце", "Сергею Есенину" и "Письмо Максиму Горькому".

После одного из перерывов Вл. Маяковский сообщил радиограмму "Северного рабочего" о взятии Шанхая, встреченную громом аплодисментов.

Вечер, в общем, прошел интересно. Ярославцы впервые увидели настоящего живого поэта".

Сам же Маяковский был доволен выступлением и даже описал его в своем стихотворении "Лучший стих":


Аудитория

сыплет

вопросы колючие,

старается озадачить

в записочном рвении.

- Товарищ Маяковский,

прочтите

лучшее

ваше

стихотворение. -

Какому

стиху

отдать честь?

Думаю,

упершись в стол.

Может быть,

это им прочесть,

а может,

прочесть то?

Пока

перетряхиваю

стихотворную старь

и нем

ждет

зал,

газеты

"Северный рабочий"

секретарь

тихо

мне

сказал...

И гаркнул я,

сбившись

с поэтического тона,

громче

иерихонских хайл:

- Товарищи!

Рабочими

и войсками Кантона

взят

Шанхай! -

Как будто

жесть

в ладонях мнут,

оваций сила

росла и росла.

Пять,

десять,

пятнадцать минут

рукоплескал Ярославль.

Казалось,

буря

версты крыла,

в ответ

на все

чемберленьи ноты

катилась в Китай, -

и стальные рыла

отворачивали

от Шанхая

дредноуты.

Не приравняю

всю

поэтическую слякоть,

любую

из лучших поэтических слав,

не приравняю

к простому

газетному факту,

если

так

ему

рукоплещет Ярославль.

О, есть ли

привязанность

большей силищи,

чем солидарность,

прессующая

рабочий улей?!

Рукоплещи, ярославец,

маслобой и текстильщик,

незнаемым

и родным

китайским кули!


Ярославский зритель произвел на Маяковского большее впечатление, чем он на зрителя.


* * *

Одновременно с деятельностью волковского театра в Ярославле стали образовываться и его меньшие братья, не имеющие свой сцены, да и не желавшие ее иметь. Смысл этих братьев был как раз в мобильности.

Газета "Северный рабочий" писала в 1925 году: "30 ноября в помещении клуба дома работников просвещения состоялся показательный спектакль вновь образовавшегося коллектива под названием "Темпрос" (театральная мастерская Просвещения).

В программе вечера значились революционно-сатирические миниатюры, подчеркивающие ложное представление Запада о наших новых порядках, рабское положение женщины на Востоке, отрицательную роль религии и духовенства и благотворительное влияние советского строительства в организации союзов, клубов и кружков.

Надо приветствовать такое начинание. Вся музыкальная часть, значительно скрасившая общее впечатление, была составлена и проведена т. Бернгардом.

Спектакль прошел красочно и живо, без утомительных антрактов".

Прошло пять лет, и тот же "Северный рабочий" сообщил: "Чтобы вытеснить из клубов репертуар псевдореволюционного порядка, преподносимый различными гастролерами, окрпрофсовет решил организовать передвижной театр "Агитэс" в помощь клубно-художественным кружкам.

Театр будет обслуживать клубы, красные уголки и даже обеденные перерывы. В репертуар войдут злободневные частушки, клоунады, оратории, обозрения, водевиль и т. д.

Члены местной ассоциации пролетарских писателей изъявили желание коллективно изготовлять литературный материал для "Агитэс"...

Состав театра набран из рабочих, входящих в производственные союзы и членов клубно-художественных кружков".

Поразительное сходство двух заметок! И псведоантичные названия театров, представляющих, на самом деле, некую аббревиатуру (в первом случае - "театральная мастерская Просвещения", а во втором - "Театр агитационной эстрады"), и забота о кружках, и сам стиль написания. Похоже, что в обоих случаях действовал один и тот же театральный режиссер, который и сколачивал театры, и пропихивал в газету собственные объявления на этот счет.

И при всем при том не забывал следить за веяниями. Действительно, к 1930 году вкусы сделались более обывательскими, и вместо смелых поисков новейших театральных форм в моду вошел старый добрый водевиль, клоуны и частушки.


* * *

А затем - относительное спокойствие. И в наши дни ярославский театр, хотя и не баловень судьбы, но все равно один из лучших в государстве. Зато на площади перед ним возвышается памятник Федору Волкову. Еще один стоит в театральном фойе.

Первая мысль поставить в Ярославле памятник этому самородку возникла в 1900 году, когда справлялся 150-летний юбилей театра. Билеты на празднование не продавались, а вручались высокопоставленным жителям города и богачам с обязательным напоминанием пожертвовать на памятник хотя бы что-нибудь.

Сумма была собрана вполне приличная - за вычетом затрат на торжество осталось одиннадцать тысяч рублей. А вскоре в зале Городской управы выставили образец этого памятника.

На чем, собственно говоря, история закончилась. Памятник Волкову появился уже при советской власти. До революции открыт был только скромный бюстик.
Подробнее об истории города  - в историческом путеводителе "Ярославль. Городские прогулки". Просто нажмите на обложку.