Резиденция барона Туалета

Горный университет - здание, в общем-то, довольно неприметное. Не потому, что маленькое или некрасивое. Просто оно находится в одной из самых суетных частей Москвы, в начале Ленинского, где никому и в голову-то не придет задрать вверх голову и, бросив все, осматривать архитектурные достоинства окрестных достопримечательностей. Иначе можно и без ног остаться - враз отдавят.

А вместе с тем, здание университета (горного, естественно), весьма своеобразно. Фасад, его, к примеру, оживлен большим числом скульптурных изваяний всяческих ученых. Это было сделано в те времена, когда это учебное учреждение именовалось скромно - институтом, но зато носило суровое имя Сталина.

Однако же вначале девятнадцатого века здание, хотя еще и совсем низенькое, без ученых, обращало на себя гораздо большее внимание. Во-первых, улица была потише, попровинциальнее. А во-вторых, дворцом владели (а тогда он был дворцом) известные в Москве интеллигентные дворяне Полторацкие.

Семейство Полторацких присовокупило к своей собственности это здание, ране принадлежавшее Лопухиным, в 1809 году. Василий Стасов, их знакомый архитектор, сразу принялся устраивать жилище по вкусу его новых обитателей. При этом донесения, которые Василий Стасов слал хозяевам, сводились к одной мысли - дескать, овес нынче дорог: "Всю поправку в доме и в службах, исключая столярной чистой работы, лакировки и слесарной, как увидите из посланной от конторы описи, со всем подрядчиковым материалом и работниками, отдали 5 500 руб. Конечно, более тысячью против, если бы то было весною. Столярная по примеру будет стоить 1 500 руб., слесарная до двух, лаковая до 700 руб., вставка стекол и живописная до 500 руб. Итого примерно до 9 200 руб., исключая непредвиденное".

Полторацкие покорно соглашались с доводами Стасова.

Дворец был полностью закончен накануне взятия Москвы французами. Владельцам так и не пришлось пожить в свеженьком обиталище - они эвакуировались под Рязань, в свое имение Истье. Дом обновил контуженный на Бородинском поле Петр Оленин. Товарищ его писал жалобы в Рязанскую губернию: "Расположены мы в вашем дворце, но кроме стен и нескольких стульев, ничего здесь не находится, и я беспрестанно ругаю вашего приказчика, который очень медленно нам все достает".

Затем, когда Москва была сдана, здесь, во дворце обосновался некий "неприятельский чиновник, барон Туалет". Возможно, что при Туалете упомянутый приказчик был порасторопнее.

Зато после войны жизнь Полторацких, наконец, наладилось. И в 1814 году здесь состоялось торжество общемосковского масштаба - праздник по поводу того, что "Росс, в венцах, в Париж взлетел". Было приглашено самое именитое дворянство города.

Основной частью программы была пьеса "Храм бессмертия", сочиненная к этому празднику неким Алексеем Михайловичем Пушкиным, дальним родственником, можно сказать, однофамильцем знаменитого поэта. Трудность состояла в том, что по велению пушкинского гения, самые именитые дворянки должны были представлять в той "мелодраме" разные страны Европы. Россию, например, играла жена князя П. А. Вяземского (платье, пошитое к той роли, стоило две тысячи рублей, бриллиантов же использовалось на полмиллиона), и здесь никаких проблем не возникло (в том числе, похоже, и материальных). Зато Францию и Польшу не хотел играть никто - из патриотических соображений.

После действия был бал до утренней зари. При этом не забыли и простонародье - его, конечно, в залы не пустили, зато в саду устроили общедоступные качели, балаганы и, ясное дело, фейерверк.

У Сергея Полторацкого, случалось, гостил Пушкин, уже настоящий. Поэта, вероятно, привлекали в нем две главных страсти - библиофилия и карты. Почтмейстер А. Булгаков как-то сообщал: "Дело Полторацкого не хороший берет оборот: его обыграли на 700 000. Он писал просильное письмо и жалобу князю Дм. Вл. Голицыну, рассердясь, что не хотели с ним мириться и делать уступку. Играло тут много: называют Исленева, Голицына, что женат на Кутайсовой, Пашкова и других. Волков (жандармский генерал) следует это дело".

Пушкин, кстати, сам не прочь был руку приложить к разорению Сергея Дмитриевича. А потом посылал деньги Соболевскому в сопровождении письма: "Деньги же эти - трудовые, в поте лица моего выпонтированные у нашего друга Полторацкого".

В результате к 1832 году некогда богатейшее семейство Полторацких обнищало до того, что их дворец был продан государству. Здесь сначала оборудовали богадельню, а потом - Мещанское училище. Золотой век дворца Полторацких закончился.

Бытописатель Н. Скавронский так описывал училищные порядки: "На первом плане в… группе, основанной и содержимой Московским купеческим обществом на суммы частных благотворителей, стоит московское Мещанское училище, им управляет совет из членов и эконома… Учебною частию с начала основания и до сего времени управляет одно лицо. Совет, что ему и можно извинить, мало понимает в учебной части заведения. Всю эту учебную часть легко можно характеризовать метким стихом Грибоедова. Учителя:


Числом поболее, ценою подешевле…


Книги постарее, поменьше изменений, больше неподвижности, как бы в угоду господствующей черте благотворящего общества… Но чему мы особенно удивлялись не раз, наталкиваясь на один характеристичный факт в Мещанском училище - это на смешение там купеческого и мещанского обществ с духовным. Явление это, по нашему мнению, крайне странно и едва ли благотворно хотя бы и для будущего помощника производителя торговли и слуги промышленности… Бездарные, не окончившие курс семинаристы, с духом и направлением "Домашней беседы" Аскоченского, которым они набивают головы молодых воспитанников, едва ли могут быть хорошими руководителями молодого поколения… Довольно и того, что приходится наслушаться и дома детям подобного общества.

Училище это, как и многое в этом роде, опять-таки выдвигает перед нами грустное действие полумеры в образовании. Программа там крайне бедная и не имеющая никакого направления, кроме обучения грамоте и письму, да в некоторой степени счетоводству; иностранных языков ни одного нет в курсе, воспитанников до сих пор занимают грубыми работами - колоньем дров, чисткой пруда; чая нет ни утром, ни вечером; белье на столе по большей части грязное и салфеток полагается далеко не на каждого, так что мальчики… принуждены заменять их бумагой, таскаемой ими в замасленном виде в кармане; приставники общаются крайне грубо с детьми, особенно с маленькими, и нередко семинарская рука гуляет по мещанской щеке или забирается в волосы… Мы имеем еще веру в лучшее будущее этого заведения, на лучшее направление в нем образования, в котором так нуждается наше многочисленное купеческое общество и возлагает свою надежду на Ф. Ф. Рязанова, выбранного в совет училища, человека, знакомого с потребностями своего общества. Что же касается женского отделения училища, то так же смеем обратить внимание на положение его наших дам-купчих, выбранных как советниц и помощниц в деле направления воспитания. Все девочки и довольно большую часть дня заняты работою; работа - это шитье приданного богатым купеческим дочерям. Работа - дело похвальное, и приучение нашей женщины к посильной работе похвально еще более; но не употребляется ли на нее слишком много времени в ущерб классным занятиям? Это первый важный вопрос; второй в том: куда идет вырабатываемая довольно значительная сумма? Она, кажется, по всем правилам собственность работниц, а потому не дурно было бы публиковать годовой отчет доходов от работы, а также и расходов, на которые суммы эти употребляются. Нашелся бы даже и предмет, на который можно бы или скорей должно бы обращать скопляющиеся от этой работы суммы, отнюдь не употребляя их на расходы заведения, как благотворительного, следовательно, имеющего достаточный фонд, или на что-нибудь иное: суммы эти могли бы составлять приданное бедных, воспитывающихся там девушек. Приданное, хотя назначено и самим уставом, - но что это за приданное - это скорее насмешка над бедностью. Посудите, что могут сделать тридцать-сорок рублей хотя в первоначальном обзаведении хозяйством новобрачной? Тут-то и могли бы помочь суммы, вырученные от собственного труда в продолжение нескольких лет, неотъемлемо принадлежащие работнице".

Впрочем, не все в том училище было столь скверно. Мемуарист Николай Щапов вспоминал о нем в связи с биографией собственного отца: "Василий Иванович отдал племянника Мишу как бедного родственника в Мещанское училище… огромное здание, занимаемое теперь Горным институтом. Это было большое закрытое учебное заведение для бедных детей, мальчиков и девочек мещанского и купеческого сословий, содержащееся на средства Купеческого общества… В Мещанском училище отец провел безвыходно 4 года; тогда в целях правильного воспитания и изоляции от "серых" семей детей на каникулы домой не отпускали. Отец учился хорошо. Сохранились две его наградные книжки: одна типа теперешних "отчего и почему", т. е. объяснение естественных и других наук в форме вопросов и ответов (перевод с английского) и, несмотря на николаевскую цензуру, довольно вольное (признается, например, возможность существования разумных существ на других планетах, не противоречащая христианской религии). Другая книжка - какое-то руководство к коммерческим делам. Отец в школе получил хороший почерк ("градобоевский", по имени знаменитого учителя чистописания). Перья, очевидно, уже были стальные. Иностранным языкам в училище, конечно, не учили. Я, впрочем, видел тетрадку, где отец пытался учиться по-французски, вероятно, позже и самоучкой".

Здесь же, кстати, обучался и художник Неврев, автор замечательной картины под названием "Воспитанница".


* * *

А в 1927 году, когда здесь уже размещался Горный институт, здание оказалось в самом центре пристальнейшего внимания общественности. Дело в том, что тут произошло если и не убийство века, то, как минимум, убийство месяца. Три гражданина - братья Кореньковы и примкнувший к ним Смирнов решили поживиться за счет институтской кассы. Выследили кассира. Поняли, когда он получает деньги для стипендии. Выяснили, что, получив, не сразу раздает их страждущим студентам, а предварительно идет домой обедать. Проживает же кассир в том же дворе, где Горный институт.

Постучали в дверь. Открыла им жена кассира. Ее ударили ножом, она сразу скончалась. Затем вышел кассир. Ему велели отдать деньги. Тот протянул пакет, и тоже получил удар ножом. Однако, выжил.

Между тем, заподозрив неладное, у дверей начали собираться студенты. Тогда один из Кореньковых и Смирнов выскочили на улицу, крикнули: "Там бандиты! Никого не выпускать! Мы бежим за милицией".

И убежали. Но, естественно, не за милицией.

Второго Коренькова задержали. Он, не долго думая, выдал подельников, которых изловили уже на следующий день.

Каково же было разочарование преступников, когда они узнали, что кассир таки обвел их вокруг пальца. Он еще перед обедом разложил стипендию в пакеты: каждый пакет - факультет. И, вместо того, чтоб получить двенадцать с половиной тысяч, преступники забрали только две - кассир отдал всего один пакет и не сказал про остальные.

Грабителей, кстати сказать, расстреляли.