Глинка и Пушкин

Глинка всего лишь на пять лет моложе Пушкина. Когда в смоленской глуши, в семье обеспеченного капитана-отставника родился будущий великий композитор, будущий великий стихотворец уже вовсю шалил в Москве и поражал родственников и друзей дома своим дерзким и непоседливым нравом.
Глинка же, наоборот, был мальчиком тихим, болезненным и кротким. Нельзя было даже представить себе, чтобы он скорчил кому-нибудь рожицу, высунул язык или запрыгнул на закорки. Маленький Миша отличался совершенно противоположным темпераментом.
Однако же и у того, и у другого было много общего. В первую очередь - сызмальства впитанная любовь к русской истории, к русской культуре. В раннем детстве любимейшим музыкальным инструментом Глинки были колокольчики - он мог часами названивать в них. Рисовал силуэты виденных им в окрестных селах храмов - настолько его завораживала русская церковная архитектура. Да и с воспитательницей Глинке повезло - это была крепостная старушка, "поднянька" Авдотья Ивановна, которая баловала своего любимца народными сказками, былинами и, конечно же, песнями.
Как тут не вспомнить легендарную Арину Родионовну!
Тем не менее, в самом начале жизненного пути Пушкину повезло больше, чем Глинке. Во-первых, Москва тех времен, пусть и большая деревня, но все таки не захолустное село Новоспасское Смоленской губернии, в котором родился будущий композитор. Во-вторых, отец, а главное, дядя Пушкина были людьми светскими, а значит, еще в детстве обеспечили Александру вход в лучшие московские салоны - пусть пока что на так называемые детские балы, а затем и поступление в элитарнейшее учебное заведение тех времен - Царскосельский лицей. А в-третьих, кровь, порода. Родство африканских и русских предков произвело в Пушкине просто головокружительную смесь. Родословная же Глинки была самая обыкновенная - давно позабытые польские корни и полтора столетия прозябания на Смоленщине.
К счастью, Михаил Глинка был как раз из таких. Обстановка в селе Новоспасском была очень далекой от творческой. Напротив - там царила типичная обломовщина в самых неприглядных ее формах. Казалось бы, таскать провинциалу-барчуку свиней за хвост, расставлять силки на диких птиц, обижать по мере сил дворовых - словом, вести образ жизни типичного сорванца из богатой семьи. Но не привлекало это Михаила Глинку. И причина тому лишь отчасти была в темпераменте и нездоровье. Главное - его влекло искусство. И, когда выступал крепостной оркестр Глинок, он обязательно пристраивался рядышком - со скрипкой или флейтой. И с помощью этих, казалось бы, салонных инструментов участвовал в исполнении русских национальных мелодий.
Можно сказать, что он сызмальства был музыкантом-новатором.
Крепостной Глинок, мужик Нетоев вспоминал: "Глинка любил деревенские пляски и песни, хороводы и игры… Дворовая молодежь, а за нею и старшие, почтенные слуги веселились от души, пели, плясали… а Михаил Иванович был доволен их весельем и всегда сам принимал в нем деятельное участие".
А когда учитель рисования спросил у Миши, почему его работы наброски стали хуже, тот ответил: "Что я могу поделать? Музыка - душа моя".

* * *
Впрочем, образование Глинка получил вполне приличное – в 1817 году его определили в Благородный пансион при Главное педагогическом институте в Петербурге - тоже своего рода лицей. Более того, его наставником стал сам Вильгельм Карлович Кюхельбекер, недавний выпускник лицея Царскосельского, а также однокашник и большой приятель Пушкина.
Глинка писал: "Отец мой не щадил для меня издержек, и потому поместил меня с тремя другими одинакового со мною возраста воспитанниками с особенным гувернером (В. К. Кюхельбекером) в мезонине… там нашлось место и для фортепиано, которое вскоре заменили роялем Тышнера".
Не удивительно, что Александр Сергеевич частенько навещал своего друга, а заодно общался и с его воспитанниками.
Пушкину было всего лишь восемнадцать лет. Он еще не вошел в свою славу. Но уже был человеком-легендой. Знали о его выступлении на царскосельском экзамене перед Державиным, знали державинскую похвалу, знали, что по велению Державина, Пушкина долго искали, а он где-то прятался… Смущался? А может быть, пренебрегал?
Пушкин моментально стал кумиром Глинки. Хотелось подражать ему во всем. Однако же, во всем не получалось - не позволял, опять же, темперамент.
По окончании пансиона, в 1922 году Михаил Иванович поступает на службу в ведомство путей сообщения, но в скором времени выходит в отставку. Портфель чиновника ему не интересен. Интересно другое - сочинительство. Только не стихов, как у поэта Пушкина, а музыки. Александр Сергеевич входит в славу, делает головокружительные успехи, и Глинка понимает, что на этом поприще Пушкина не перещеголять. Зато в музыке он, действительно, может стать первым. Нужно только стараться, стараться, стараться.
И, разумеется, огромные усилия затрачиваются на то, чтобы быть принятым в санкт-петербургском обществе, чтобы блистать в нем - не хуже Пушкина. В первую очередь, опять таки, благодаря музыки - своего главного конька. Один из современников писал: "Носовой разбитый тенор Глинки, за который его не взяли бы и в хористы, рассыпал такие чары выражения, после которых самые сладкозвучные певцы не смели петь того, что им было спето".
Сам же Глинка вспоминал: "Мужской компании я тогда не любил, предпочитал же общество дам и молодых девиц, коим нравился мой музыкальный талант. Я вскоре убедился в необходимости уметь танцевать, начал учиться у Гольца, занимался с ним около двух лет и дошел до …па, коими в то время франтили ловкие танцоры".
Тихий, робкий, нежный Глинка действительно имел успех. Особенно в контрасте с непоседой Пушкиным.

* * *
Глинка начал сочинять одновременно с окончанием пансиона. Первым его произведением были вариации для арфы или фортепиано на тему оперы Вейгля "Швейцарское семейство". Но вскоре тема русской народной музыки вновь берет верх. Создав себе первый успех на вариациях модных романсов и арий (больше всего в свете был популярен его романс на стихи Баратынского "Не искушай меня без нужды"), он постепенно задумывался о работе над русскими национальными произведениями. Пока что ничего определенного - так, разнообразные наигрывания различных тем.
Глинка писал: "По вечерам и в сумерки любил я мечтать за фортепиано. Вообще говоря, в молодости я был парень романического устройства и любил поплакать сладкими слезами умиления".
Казалось, все складывалось как нельзя лучше. Да только Пушкин снова оказался наверху. Мало того, что его стихотворениями зачитывалась вся Россия, так к этому еще прибавилось очарование изгнанника. Пушкина за его крамольные произведения ссылают подальше от Санкт-Петербурга - Крым, Кавказ, Бессарабия, а затем и вовсе ссылка в провинциальное имение Михайловское, под надзор.
Одно лишь утешало - там, в Михайловском, по вечерам с огромным удовольствие пели романс "Не искушай меня без нужды".
А затем очередная сенсация - после восстания декабристов новый император удостаивает Пушкина аудиенции, слышит его заверения в том, что если бы поэт был в Петербурге, он бы обязательно присоединился к бунтовщикам и, несмотря на это, обещает смутьяну свое личное покровительство.
Сам же Глинка побывал в тот роковой день на Дворцовой площади. Но вовсе не на стороне восставших - он, напротив, умилился, услыхав, как новый царь проговорил свое сакраментальное "дети, дети, разойдитесь", и в состоянии слезного умиления отправился домой, уверенный, что все и вправду вскоре разойдутся.
Гражданская позиция - вот чего не хватает Глинки в глазах многих современников. Он сам это прекрасно понимает, но поделать ничего с собой не может. Да и не пытается. Пусть Пушкин и его друзья рискуют жизнью и свободой ради идеалов. Он лучше будет музыку писать. Тем более, сам Пушкин не требует подвигов от композитора. Более того - охотно с ним общается, и даже знакомит со своими легендарными возлюбленными.
Да, свет и впрямь принял Глинку. Анна Керн была в восторге: "У Глинки клавиши пели от прикосновения его маленькой ручки".
Но до славы Пушкина было, конечно, далеко. И это не могло не огорчать.

* * *
Михаил Иванович принимает, казалось бы, неожиданное решение - он начинает работать над оперой "Иван Сусанин" или "Жизнь за царя". Мало кто знал, что композитор давно уж подбирался к этой теме.
Глинка пишет: "Мысль о национальной музыке (не говорю ещё оперной) более и более прояснялась, я сочинил тему "Как мать убили" (песнь сироты из "Жизни за царя") и первую тему allegro увертюры. Должно заметить, что я в молодости, т. е. вскоре по выпуске из пансиона, много работал на русские темы".
И в тридцатые годы дело, наконец-то, было начато.
Глинка вспоминал: "Когда я изъявил свое желание приняться за русскую оперу, Жуковский искренно одобрил моё намерение и предложил мне сюжет Ивана Сусанина. Сцена в лесу глубоко врезалась в моем воображении; я находил в ней много оригинального, характерного для русских".
Казалось, опера уже существовала в голове у композитора. Оставалось только сесть за стол и и записать ее. Однако, Глинка не спешил, действовал обстоятельно. А между тем, занялся обустройством личной жизни. Тем более, что Пушкин - человек, с которого Михаил Иванович подсознательно, а частью и сознательно, продолжал "делать жизнь", уже несколько лет как женился - на девушке, не отличавшейся особенными интеллектуальными и душевными качествами, зато красавице и больше чем на десять лет его моложе.
Так же поступает и Глинка. В 1834 году он познакомился с Марией Петровной Ивановой - миловидной, грациозной девушкой семнадцати лет от роду. Для того, чтобы привлечь свою избранницу, он обратился к старому приему - музыке. Глинка начал учить ее пению, а через полгода уже состоялось венчание.
Михаил Иванович был счастлив. Одна беда - супруга, несмотря на все его уроки, оставалась совершенно равнодушной к музыке. Доходило до смешного. Как-то раз Глинка пришел домой с концерта весь в слезах, абсолютно разбитый. "Что случилось с тобою, Мишель?" - спросила супруга. "Бетховен… Бетховен…" - едва смог выговорить Глинка. "Господи, да что ж он тебе сделал такого, этот Бетховен?" - простодушно спросила Мария Петровна.
Но поначалу композитор не обращал внимания на эту неурядицу. Наталья Николаевна ведь тоже не семи пядей во лбу. Тем более, что близился триумф - премьера "Ивана Сусанина". Глинка почти не сомневался в успехе. Тем более, что все знакомые, которым он играл "Сусанина" были в восторге.
Композитор Катерино Кавос признавался своему коллеге: "Вы русский композитор, сударь мой, вы подлинно национальный композитор".
Премьера состоялась 27 ноября 1836 года. Опера действительно произвела фурор. Актеры перевоплотились полностью и творили просто чудеса.
Глинка писал: "В четвертом акте хористы, игравшие поляков, в конце сцены, происходящей в лесу, напали на Петрова с таким остервенением, что разорвали его рубашку, и он не на шутку должен был от них защищаться".
Зрители долго аплодировали. А император, присутствовавший на премьере, удостоил композитора долгой беседой - еще дольше, чем была у него с Пушкиным в 1826 году.
Глинка вспоминал: "Меня… позвали в боковую императорскую ложу. Государь первый поблагодарил меня за мою оперу… После императора благодарила меня императрица, а потом великие князья и в. княжны, находившиеся в театре".
Похвалам оперы не было конца.
А. Одоевский восхищался: "Опера Глинки явилась для нас просто, как будто неожиданно… Носился слух, что в ней будет русская музыка; многие из любителей ожидали услышать в опере несколько обработанных, но известных народных песен - и только. Но… с оперой Глинки является то, что давно ищут и не находят в Европе, - новая стихия в искусстве, и начинается в его истории новый период: период русской музыки. Такой подвиг, скажем, положа руку на сердце, есть дело не только таланта, но гения!"
Казалось бы, в очередной раз Глинка сравнялся с Пушкиным. Но, все равно что-то было не так. Он явно ощущал свою вторичность.
А спустя всего несколько месяцев случилось несчастье. Умер Пушкин.

* * *
Глинка берется за главное произведение своей жизни - оперу "Руслан и Людмила" на стихи Александра Сергеевича Пушкина. Мысли создать нечто подобное были и раньше. Больше того - были даже разговоры с Пушкиным о том, что поэт сам, лично будет участвовать в работе Глинки, а кое что в словах даже изменит.
Но не сбылась заветная мечта - работать в соавторстве с Пушкиным. Приходилось выкручиваться самому.
Глинка был в растерянности. В мыслях - полный сумбур. Он только тогда окончательно понял, что Пушкин был своего рода жизненным стержнем, который придавал смысл всем его поступкам. И вот этого стержня не стало. Больше не с кем конкурировать. Не на кого походить. Не кому доказывать.
Михаил Иванович стал совершать совсем уж странные, и даже дикие поступки.
Глинка вспоминал:
"Я писал оперу по кусочкам и урывками… Я надеялся составить план по указанию Пушкина, преждевременная кончина которого предупредила исполнение моего намерения… Я однажды играл с жаром некоторые отрывки из оперы "Руслан". Н. Кукольник, всегда принимавший участие в моих произведениях, подстрекал меня более и более. Тогда был там между посетителями Константин Бахтурин; он взялся сделать план оперы и намахал его в четверть часа под пьяную руку, и вообразите: опера сделана по этому плану!
Бахурин вместо Пушкина! Как это случилось? - Сам не понимаю".
А, чтобы отвлечься от главной работы, Глинка сочинял романсы на стихи любимого поэта:

Ночной зефир
Струит эфир.
Шумит,
Бежит
Гвадалквивир.

В крови горит огонь желанья,
Душа тобой уязвлена,
Лобзай меня: твои лобзанья
Мне слаще мирра и вина.

И вдруг на фоне всех этих событий - новая любовь. Любовь с большое буквы, нежданная, бескрайняя, и главное - взаимная! Кто же оказался на сей избранницей? О лучшем и мечтать было нельзя - дочь Анны Керн, Екатерина Ермолаевна!
Глинка писал: "Ходя взад и вперед, мой взор невольно останавливался на ней: ее ясные выразительные глаза, необыкновенно стройный стан и особенного рода прелесть и достоинство, разлитые во всей ее особе, все более и более меня привлекали. Оправясь несколько после сытного обеда и подкрепив себя добрым бокалом шампанского, я нашел способ побеседовать с этой милой девицей и, как теперь помню, чрезвычайно ловко высказал тогдашние мои чувства".
В музыке и в искусстве вообще Екатерина Ермолаевна толк знала. Она была умна, изысканна, с прекрасным вкусом. Если первая жена была дама практического склада, то Керн - абсолютно романтического. Одно лишь роднило ее с Марией Петровной - внешнее изящество. И, конечно же возраст - Глинка снова был старше избранницы, на 14 лет.

* * *
Глинка посвящает своей возлюбленной романс "Я помню чудное мгновенье". Теперь это произведение - сразу два признания в любви. Поэта Пушкина - к матери, и композитора Глинки - к дочери. Свидания становились все страстнее, и все откровеннее. Одновременно с тем законная супруга становлась все невыносимее. Она давно уж перестала притворяться дамой утонченной. Позволяла себя разные высказывания, шокировавшие Михаила Ивановича. Ляпнула как-то раз - в свете, в присутствии самой Екатерины Ермолаевны: "Все артисты и поэты дурно кончают, как, например, Пушкин, которого убили на дуэли". Глинка сразу же огрызнулся: "Хотя я не думаю быть умнее Пушкина, но из-за жены лба под пулю не подставлю".
Композитор из последних сил терпел законную жену. Он писал: "Вставши, она надевала один из моих халатов, немытая, с заспанными глазами, нечесанная, в туфлях на босую ногу, с чубуком в зубах и ругательствами на языке (когда обращалась к служанкам), она расхаживала по комнатам и отдавала свои приказания… Преждевременно поблекшее лицо тщеславной супруги моей было покрыто серо-голубоватым болезненным цветом: следствие неумеренного употребления косметических средств".
Разрываясь между пылкими чувствами к Екатерине Ермолаевне и брезгливыми к Марии Петровне, Глинка даже не заметил, как подоспела премьера оперы "Руслан и Людмила". С первой оперой, "Сусаниным" триумф был оглушительный. А здесь - такой же оглушительный провал.
Глинка вспоминал: "Первый акт прошел довольно благополучно. Второй акт прошел также недурно, за исключением хора в Голове. В третьем акте, в сцене "И зной и жар" Петрова-воспитанница оказалась весьма слабою, и публика заметно охладилась. Четвертый акт не произвел эффекта, которого ожидали. В конце же пятого действия императорская фамилия уехала из театра. Когда опустили зановес, начали меня вызывать, но аплодировали очень недружно, между тем усердно шикали… Второе представление прошло не лучше первого".
Глинка, собственно, не был уверен в успехе - после роковой дуэли с ней сразу все пустилось наперекосяк. Но и к такому провалу он не был готов. Тем более - к конфликту с царской фамилией.
Великий князь Михаил Павлович иронизировал: "Своих солдат вместо ареста я предпочитаю отправлять на оперу Глинки. Более ужасной пытки я придумать не могу".

* * *
Зато был найден, наконец-то, повод для развода - Марию Петровну уличили в измене. Начался долгий судебный процесс, полностью выматывающий силы Михаила Ивановича. Он сделался раздражительным, желчным, начал срывать злобу на Екатерине Ермолаевне. Та, конечно, проявляла недовольство, требовала ускорить все это, капризничала. В результате, в 1947 году, когда развод был, наконец, получен, Глинка и Керн расстались окончательно.
Глинка писал: "Идеал мой разрушился, свойства, коих я долгое время подозревать не мог, высказались столь резко, что я благодарю Провидение за своевременное их открытие".
Что же остается Глинке? Ровным счетом ничего. Михаил Иванович уехал за границу, где вел образ жизни праздный, легкомысленный и даже пошловатый. Ни о серьезной работе, ни о великой любви он уже не задумывался. Что называется, довольствовался малым.
Глинка признавался: "На одном из… вечеров, после нескольких туров вальса с одною из молодых актрис я почувствовал к ней особенное влечение. Я сейчас начал ухаживать за нею, бывал в театре… всякий раз, когда играла Аделина, провожал ее до дому. Долгое время Аделина упорствовала до такой степени, что я потерял надежду. Однако же около последних чисел декабря дело уладилось".
Правда, к этому периоду относится знаменитая "Камаринская" Глинки, очень высоко оцененная Чайковским: "В "Камаринской", как дуб в желуде, заключена вся русская симфоническая школа".
Но по масштабу ее не сравнить ни с "Сусаниным", ни даже с "Русланом".

* * *
Глинка умер на чужбине в 1857 году. В России об этом никто даже не знал. Узнали случайно, спустя довольно продолжительное время. И лишь спустя три месяца перенесли уже захороненный прах в Александро-Невскую лавру.
А вскоре после этого явилось настоящее признание. И "Ивана Сусанина", и "Руслана и Людмилу" начали ставить на сценах страны. Глинка был официально объявлен основателем русской классической музыки. А в 1885 году в Смоленске был торжественно открыт величественный памятник Михаилу Ивановичу. После церемонии был дан торжественный обед: суп-пюре барятенской, консоме тортю, тартолетты долгоруковские, крокеты скобелевские, буше Смоленск, тимбали пушкинские, стерляди Паскевич, филей Эрмитаж, соус Мадера, гранит апельсиновый, жаркое: вальдшнепы, рябчики, бекасы, цыплята; салат, пломбир Глинки, десерт. спустя год вокруг скульптуры возвели оригинальную решетку, состоящую из нот известной оперы "Иван Сусанин".
О том, что связывало Глинку с Пушкиным в то время, разумеется, никто уже не помнил.