Гимназия для записных шалунов

Дом Губина (Петровка, 25) построен в 1790-е годы по проекту архитектора М. Казакова.
Этот дом вошел в официальную историю и краеведение как губинский. Действительно, заказчиком выступал московский купец Губин. Именно для него создавался роскошный шестиколонный портик, солидный фронтон, всяческая скульптура. Знал бы этот Губин, что его циничные наследники сдадут роскошное строение под гимназию, да еще под одну из самых хулиганских в городе Москве!
Владел этой гимназией немец Ф. Крейман. Добродушный и демократичный Франц Иванович славился тем, что не мог отказать никому в поступлении. Просто не мог - и все тут. Принимал и тупеньких, и шаловливых. И тех, кого за шалости и тупость исключили до того из множества других гимназий, предъявлявших более высокие требования к ученикам.
Поэтому у Креймана и подобрался контингент довольно специфический. Илья Эренбург вспоминал, что папаша иной раз пугал его, "что меня выгонят, придется тогда идти в гимназию Креймана".
Валерий Брюсов признавался про себя: "и если выдержал экзамен, то лишь потому, что Фр. Ив. Крейман готов был принять кого угодно".
Правда, его в скором времени отчислили - за "издание гимназического журнала, в котором развивались атеистические и республиканские идеи". Чего-чего, а уж крамолы Франц Иванович не любил.
Упомянутый уже А. А. Бахрушин, будущий создатель театрального музея вспоминал: "Окна рекреационного зала гимназии выходили на Петровку, как раз против ворот Петровского монастыря, где стоял стол, на нем икона с зажженной свечой и кружка. Рядом со столом сидел монах и клевал носом. Летом или весной мы, бывало, сделаем трубки из бумаги, нажуем промокашки, нацелимся в монаха и дунем - промокашка прямо ему в морду. Он вскочит и ничего понять не может. А то зимой за нами с Сережей, братом, приезжала лошадь из дому. Мы сядем и едем, а товарищу орут: "Бахрушины, подвезите!" - "Ладно, становись на запятки!" Кто-нибудь встанет - едем. "Давай мне книги, а то тебе неудобно держаться". - Возьмем книги. Как дорога пойдет под гору, шепнешь кучеру - вали поскорей. Он хлестнет лошадь, а мы пихнем товарища в снег. Лошадь бежит, а товарищ сзади: "Бахрушины, сволочи, отдайте книжки". Ну, помытаришь его, потом выкинешь книги. Забавлялись - дураками были!"
Никто потом братьям Бахрушиным не мстил - ведь здесь же, в Креймановском заведении обучался их двоюродный брат Алексей. "Обладая большой физической силой и независимым характером, он держал в терроре половину учеников и преподавателей. В виде меры взыскания к нему часто применялся карцер. Сие ученическое узилище помещалось наверху на хорах. Однажды Ал. Петрович, будучи водворен туда для внушения, от нечего делать вскрыл стоявший там шкаф с учебными пособиями и обнаружил в нем человеческий скелет на подставке с колесиками. Дождавшись большой перемены, он неожиданно сбросил с хоров вниз злополучный человеческий скелет. Волею случая скелет упал прямо на колесики и покатился по залу, размахивая костяными руками и лязгая челюстью. Среди учителей и учеников произошла паника и давка. За этот проступок Ал. Петр. хотели исключить из гимназии, и лишь с большим трудом удалось замять дело".
Весело жилось креймановским воспитанникам. А преподаватель математики, Ю. Виппер утверждал: "В обращении детей с наставниками и основателями и обратно веяло чем-то родственным, не было и тени установившихся в школах отношений, которые указывают на какую-то затаенную злобу".
Тот же А. Бахрушин вспоминал, как проходили дни рождения директора: "Бывало, в дни рождения старика Креймана все учителя и ученики собирались в гимназию особенно рано и потихоньку проходили в его квартиру, в кабинет, который весь убирался гирляндами из дубовых листьев, живыми цветами и прочей ерундой. К началу первого урока надо было все кончить и отправиться в класс, как ни в чем не бывало. Во время этого первого урока являлся кто-нибудь из преподавателей и сообщал, что Крейман просит прервать урок и пожаловать к нему. Собирались все в залу. Когда гимназия была в сборе, выходил Крейман в праздничном сюртуке, в ермолке, растроганный и благодарил всех. Кто-либо из учеников читал ему приветственные стихи - иногда двое или трое, каждый своего сочинения. Затем Крейман объявлял, что уроки сегодня отменяются и что вечером он просит всех к себе на вечер с танцами. Вечером все снова являлись в гимназию, где танцевали часов до двенадцати ночи с хорошенькими дочерьми Креймана и их многочисленными подругами, а учителя играли в винт. Угощали чаем с конфетами и печеньем и фруктовыми водами. Учителям и старшим ученикам предлагали пиво...
Кое-кто из учеников был вхож к Крейману и не в столь официальные дни. Старик иногда звал некоторых учеников к себе вечерком в воскресенье помузицировать и повеселиться с его дочерьми... Бывало на таких вечерах весело и непринужденно".
Похоже, что учитель математики был абсолютно прав.

* * *
Прощаясь с гимназистами-выпускниками Крейман говорил:
- Хочу напомнить вам о тех соблазнах, которые встретите вы в будущей жизни, хочу указать вам, как можете обмануться вы в людях и не разглядите грозящую опасность.
Один из учеников как-то ответил своему наставнику:
- Будьте покойны в рассуждении о нас, мы в школе приучились к трудам, и это, надеюсь я, спасет нас от заблуждений.
Видимо, креймановский "эксперимент" можно было с чистой совестью признать удавшимся.

* * *
Кстати, именно в гимназии Ф. Креймана учился главный герой "Романа с кокаином" М. Агеева. Именно здесь происходило множество постыдных, низких, малодушных и бессовестных его поступков. Собственно, с одного из них книга и начинается: "Однажды в начале октября, я - Вадим Масленников (мне шел тогда шестнадцатый год), рано утром, уходя в гимназию, забыл с вечера еще положенный матерью в столовой конверт с деньгами, которые нужно было внести за первое полугодие. Вспомнил я об этом конверте, уже стоя в трамвае, когда - от ускоряющегося хода - акации и пики бульварной ограды из игольчатого мелькания вошли в сплошную струю, и нависавшая мне на плечи тяжесть все теснее прижимала спину к никелированной штанге. Забывчивость моя, однако, нисколько меня не обеспокоила. Деньги в гимназию можно было внести и завтра, в доме же стащить их было некому; кроме матери в квартире жила за прислугу лишь старая нянька моя Степанида, бывшая в доме уже больше двадцати лет, и единственной слабостью, а может быть, даже страстью которой были ее беспрерывные звонки, как щелканья подсолнухов, шушуканья, при помощи которых за неимением собеседников вела она сама с собой длиннейшие разговоры, а подчас даже и споры, изредка прерывая себя громкими, в голос, восклицаниями, как-то: "ну-да!" или "еще бы!" или "открывай карман шире!" В гимназии же я об этом конверте и вовсе забыл. В этот день, что впрочем отнюдь не часто случалось, уроки были не выучены, готовить их приходилось частью за время перемен, частью даже тогда, когда преподаватель находился в классе, и это жаркое состояние напряженности внимания, в котором все с такой легкостью усваивалось (хоть и с такой же легкостью, спустя день, забывалось), весьма способствовало вытряхиванию из памяти всего постороннего. Тогда, когда началась большая перемена, когда всех нас по случаю холодной, но сухой и солнечной погоды, выпускали во двор и на нижней площадке лестницы, я увидел мать, то тогда только вспомнил про конверт и про то, что видно она не стерпела и принесла его с собой. Мать однако стояла в сторонке в своей облысевшей шубенке, в смешном капоре, под которым висели седые волосики (ей было тогда уже пятьдесят семь лет), и с заметным волнением, как-то еще больше усиливавшим ее жалкую внешность, беспомощно вглядывалась в бегущую мимо ораву гимназистов, из которых некоторые, смеясь, на нее оглядывались и что-то друг другу говорили. Приблизившись, я хотел было незаметно проскочить, но мать, завидев меня и сразу засветясь ласковой, но не веселой улыбкой, позвала меня - и я, хоть мне и было ужас как стыдно перед товарищами, подошел к ней. - Вадичка, мальчик, - старчески глухо заговорила она, протягивая мне конверт и желтенькой ручкой боязливо, словно она жглась, касаясь пуговицы моей шинели; - ты забыл деньги, мальчик, а я думаю испугается, так вот - принесла. Сказав это, она посмотрела на меня, будто просила милостыни, но в ярости за причиненный мне позор, я ненавидящим шепотом возразил, что нежности телячьи эти нам не ко двору и что уж коли не стерпела и деньги принесла, так пусть и сама платит. Мать стояла тихо, слушала молча, виновато и горестно опустив старые свои ласковые глаза, - я же, сбежав по уже опустевшей лестнице и открывая тугую, шумно сосущую воздух дверь, хоть и оглянулся и посмотрел на мать, однако, сделал это не потому вовсе, что мне стало ее сколько-нибудь жаль, а всего лишь из боязни, что она в столь неподходящем месте расплачется. Мать все так же стояла на верхней площадке и, печально склонив свою уродливую голову, смотрела мне вслед. Заметив, что я смотрю на нее, она помахала мне рукой и конвертом так, как это делают на вокзале, и это движение, такое молодое и бодрое, только еще больше показало, какая она старая, оборванная и жалкая.
На дворе, где ко мне подошли несколько товарищей и один спросил, - что это за шут гороховый в юбке, с которым я только что беседовал, - я, весело смеясь, ответил, что это обнищавшая гувернантка, что пришла она ко мне с письменными рекомендациями, и, что если угодно, то я с ней познакомлю: они смогут за ней не без успеха поухаживать. Высказав все это, я, не столько по сказанным мною словам, сколько по ответному хохоту, который они вызвали, почувствовал, что это слишком даже для меня и что говорить этого не следовало".
Впрочем, до сих пор не установлено, кто именно скрывается за псевдонимом "М. Агеев". Возможно, что какой-то бывший гимназист, имевший к Крейману личные счеты.
 
Подробнее об улице Петровке - в историческом путеводителе "Петровка. Прогулки по старой Москве". Просто нажмите на обложку.