Владимирское счастье Александра Герецена
Главная улиц Владимира носит название Большая Московская. Когда в 1853 году Николай Добролюбов побывал во Владимире (проездом из Нижнего Новгорода в город Санкт-Петербург), он написал своим родственникам: "Обедали мы во Владимире. Это очень недурной городок, и если судить по той улице, через которую мы проезжали, то - не хуже Нижнего; но кондуктор говорит, что только одна улица порядочная и есть во всем Владимире".

Трудно понять - комплимент это, или же наоборот. Да, владимирские достопримечательности и вообще владимирская жизнь сосредоточена на главной улице - Большой Московской, а до недавних пор - улице Третьего Интернационала. Стоит лишь на чуть-чуть от нее отойти, и сразу начинается предместье - покосившиеся деревянные домишки или же безликие строения времен Хрущева. С одной стороны это, видимо, плохо - ведь хотелось бы, чтоб и предместье не уступало улице центральной. С другой же стороны, пожалуй что и хорошо. Во всяком случае, тут все компактной, знакомясь с достопримечательностями Владимира, подошв не стопчешь.

Здесь же - множество музеев, магазинчиков, гостиниц, всевозможных лавочек. Каждый (за редким исключением) дом - архитектурный памятник. Подобной улицы не сыщешь ни в Москве, ни в Петербурге, ни в Калининграде, ни в Ростове - ни в одном российском городе. Концентрация праздника на один квадратный метр здесь максимальная.

"Эта улица - настоящая артерия, стягивающая к себе жизненные соки города, по ней совершается и торговое, и служебное, и увеселительное движение," - писал экономист А. Субботин.

Правда, и вести себя на этой улице приходилось пристойно. В частности, в 1903 году газеты сообщали: "Кузьмин Николай Андреев, суздальский мещанин, обвинялся по 123 ст. уст. о нак. за быструю езду на велосипеде по улице, за что и оштрафован на 2 руб, с заменой арестом на 1 день".

Это еще вопрос, что было б лучше для Андреева - арест на сутки или лишение рубля. Видимо, все таки второе - велосипед в то время было вещью довольно дорогой, а значит, и Андреев - человеком далеко не бедным. Ему проще было бы заплатить этот жалкий рубль и спать спокойно дома, на своей кровати, может быть, даже на шелковом белье.

Однако же судейских меньше всего беспокоили личные предпочтения нарушителя. Главное - спокойствие, порядок и покой.

Не удивительно, что эта улица вошла в художественную литературу. В. И. Танеев писал ("Воспитание Шумского"): " Через весь город шла Дворянская улица, широкая, прямая, мощеная, с домами, редко где опороченными вывеской. В центре была обыкновенная большая площадь. На ней два древних собора, присутственные места, дворянское собрание, губернаторский дом. Бульвар из тенистых лип окружал площадь, шел к берегу и кончался у обрыва. Недалеко, на Дворянской улице, стоял Гостиный двор, с арками. Малолюдный, без обширной торговли, без фабрик, без увеселений, он считался одним из самых ничтожных губернских городов. Но на самом деле он был естественным, необходимым и полным жизни центром всей Опольщины. Жизнь кипела на базарной площади и около постоялых дворов".

Господин Танеев был тысячу раз прав. Действительно, иной заезжий путник не поймет Владимира, город покажется ему маленьким, кривеньким и затрапезным. Городом Владимиром нужно проникнуться, принять его всем сердцем. Только тогда можно будет ощутить безграничное и ни с чем не сравнимое счастье - счастье от одного лишь факта пребывания в этом волшебном городке.

Не удивительно, что здесь, на главной улице происходили практически все значительные события жизни Владимира. Здесь же первым делом проявляло себя всякое явление прогресса - от уже упомянутого снабжения водой до запуска первой троллейбусной линии. А ведь и это событие было значительным. В 1952 году газеты сообщали: "Красивые комфортабельные машины начали курсировать по улицам областного центра. Владимирцы получили удобный вид транспорта. Новыми машинами управляют водители, закончившие недавно курсы в г. Горьком".

А на месте нынешнего дома номер 4, в первой половине девятнадцатого века стоял дом, в котором проживал здешний самый известный изгнанник - Александр Герцен, высланный из Москвы за политическую деятельность. Здесь же он провел медовый месяц со своей молодой женой Натальей.

Их свадьба была более чем романтическая. Все было против нее. Во-первых, Герцен не свободен, он уже не первый год в политической ссылке. Во-вторых, Александр и Наталья приходятся друг другу братом и сестрой. Пусть и двоюродными, тем не менее - одна кровь.

Девушка благоразумно отказывалась. Герцен ей слал из Владимира страстные письма: "Сегодня ночью я очень много думал о будущем. Мы должны соединиться и очень скоро, я даю сроку год. Нечего на них смотреть. Я обдумал целый план, все вычислил, но не скажу ни слова, в этом отношении от тебя требуется одно слепое повиновение...

Наташа, ради Бога, я умоляю тебя, не пиши ни слова против следующих слов: ты должна быть моя, как только меня освободят. Как?  - все равно. Найдется же из всех служителей церкви один служитель Христа. Но ни слова против; Наташа, ангел, скажи да, отдайся совершенно на мою волю. Видишь ли, ангел мой, я уж не могу быть в разлуке с тобою, меня любовь поглотила, у меня уж, кроме тебя, никого нет. Ты писала прошлый раз, что жертвуешь для меня небом и землею. Я жертвую одним небом. Слезы на глазах - никого, никого -  ты только. Но ты имеешь надо мной ужасную власть, ты меня отговоришь, и я буду страдать, буду мрачен, буду, как ты не любишь меня. Ежели скажешь да, я буду обдумывать, это будет моя игрушка, мое утешенье, не отнимай у изгнанника. Все против меня. Это прелестно: наг, беден, одинок, выйду я с своей любовью. День, два счастья полного, гармонического. А там - два гроба! Два розовые гроба. Я не хочу перечитывать писем - послов; только зачем ты так хлопочешь об ушибе, душа размозжена хуже черепа.

Наташа, божество, мое, нет, мало, Христос мой, дай руку, слушай: никто так не был любим, как ты. Всей этой вулканической душой, мечтательной, я полюбил тебя, - этого мало: я любил славу - бросил и эту любовь прибавил, я любил друзей - и это тебе, я любил... ну, люблю тебя одну, и ты должна быть моя, и скоро, потому что я сиротою без тебя. Ах, жаль мне маменьку. Ну, пусть она представит себе, что я умер. Я плачу, Наташа. Ах, кабы я мог спрятать мою голову на твоей груди. Ну, посмотрим друг на друга долго. Да не пиши, пожалуйста, возражений, ты понимаешь чего. Дай мне окрепнуть в этой мысли. Прощай. Ты сгоришь от моей любви, это огонь, один огонь".

В конце концов венчанье состоялось. В одном из сел в окрестностях Владимира. Герцен не обошел это событие своим вниманием в "Былом и думах": "Маленькая ямская церковь, верстах в трех от города, была пуста, не было ни певчих, ни зажженных паникадил. Человек пять простых уланов взошли мимоходом и вышли. Старый дьячок пел тихим и слабым голосом, Матвей со слезами радости смотрел на нас, молодые шаферы стояли за нами с тяжелыми венцами, которыми перевенчали всех владимирских ямщиков. Дьячок подавал дрожащей рукой серебряный ковш единения... в церкви становилось темно, только несколько местных свеч горело. Все это было или казалось нам необыкновенно изящно именно своей простотой. Архиерей проехал мимо и, увидя отворенные двери в церкви, остановился и послал спросить, что делается; священник, несколько побледневший, сам вышел к нему и через минуту возвратился с веселым видом и сказал нам:

- Высокопреосвященнейший посылает вам свое архипастырское благословение и велел сказать, что он молится о вас.

Когда мы ехали домой, весть о таинственном браке разнеслась по городу, дамы ждали на балконах, окна были открыты, я опустил стекла в карете и несколько досадовал, что сумерки мешали мне показать "молодую".

Дома мы выпили с шаферами и Матвеем две бутылки вина, шаферы посидели минут двадцать, и мы остались одни, и нам опять, как в Перове, это казалось так естественно, так просто, само собою понятно, что мы совсем не удивлялись, а потом месяцы целые не могли надивиться тому же.

У нас было три комнаты, мы сели в гостиной за небольшим столиком и, забывая усталь последних дней, проговорили часть ночи..."

Губернаторша прислала молодой огромнейший букет цветов и в дополнение два куста роз. Архиерей поинтересовался, умеет ли молодая солить огурцы. И не поверил, когда та сказала, что умеет. Отец Герцена урезал жалование. Дядя подарил десять тысяч ассигнациями.

И молодые зажили своим маленьким домом. Александр Иванович писал: "У нас не было ничего, да ведь решительно ничего: ни одежды, ни белья, ни посуды. Мы сидели под арестом в маленькой квартире, потому что не в чем было выйти. Матвей из экономических видов сделал отчаянный шаг превратиться в повара, но кроме бифштекса и котлет он не умел ничего делать и потому держался больше вещей, по натуре готовых: ветчины, соленой рыбы, молока, яиц, сыру и каких-то пряников с мятой. Обед был для нас бесконечным источником смеха: иногда молоко подавалось сначала - это значило суп, иногда после всего вместо десерта... Так бедствовали мы и пробились с год времени. Наконец и отцу моему надоело брать нас, как крепость, голодом; он, не прибавляя ничего к окладу, стал присылать денежные подарки".

Но, несмотря на это, Александр Иванович был счастлив. Писал своему другу, архитектору А. Витбергу: "Что касается до моего дела, более перевода во Владимир ничего нельзя было сделать. Государь сказал: "Я для них назначил срок".

Но теперь что же мне Владимир - угол рая, и ежели человеку надобна земная опора, не все ли равно, где она - на Клязьме или на Эльбе? Я до того счастлив, что мне иногда становится страшно. За что же провидение меня так наградило? Неужели за мои мелкие страдания? В самом деле, как необъятно наше блаженство, даже все эти непреоборимые препятствия исчезли, растаяли от чистого огня любви чистой. Папенька и Лев Алексеевич с первой же почтой писали мир и поздравление, и хотя, кажется, папенька хочет немножко меня потеснить материальными средствами, но это больше отцовское наказание, временное, нежели сердце. Еще раз прощайте. Целую и обнимаю вас".

И в другой раз: "Ну что я вам скажу о себе? Счастлив, сколько может человек быть счастлив на земле, сколько может быть счастлив человек, имеющий душу, раскрытую и светлому, и высокому и симпатичную к страданиям других.

Наташа - поэт безумный, неземной, в ней все необыкновенно: она дика, боится толпы, но со мною высока и изящна. Кстати, я хотел вам написать, она тоже, как вы, не любит смех, никогда не произносит напрасно имя Бога и не любит Гогартовых карикатур. Это напомнит вам нашу жизнь совокупную. А я думаю, подчас вам сладко вспоминать мрачные 1836 и 1837 годы: и в дальней Вятке вы нашли человека, душевно преданного, с пламенною любовью к вам".

Витбергу оставалось только лишь завидовать владимирскому "арестанту".

Герцен просто купался в своем счастье. Совершал пешие прогулки. Философствовал: "Как голубая лента через плечо льется Клязьма через равнину, и превосходный вид оканчивается Дмитриевским собором. Не показывает ли выбор места для города и здание, выполненное в таком прекрасном стиле, как Дмитриевский собор, что изящное и в самые отдаленные эпохи не было чуждо душе русской?"

Размышлял на досуге о судьбах Москвы и Владимира: "Владимир относится к Москве так, как Новгород к Петербургу. Владимир был столицей, велик и славен, как можно было быть великим и славным на Руси. Задушенный татарами, он уступил Москве, пошел к ней в подмастерья, когда она села хозяйкой всяким пронырством и искательством; но он сохранил в своих воспоминаниях былую славу, помнит Андрея Боголюбского и древность своей епархии. Что-то тихое, кроткое в его чертах, осыпанных вишнями. Москва любила таких не слишком удалых соседей и помощников, и между ними завязалась искренняя и дружеская связь; что было лишней крови, Москва высосала, и отставной столичный город, как истинный философ или как грузинский царевич, довольный тем, что осталось, - хотя и ничего не осталось, кроме того, что взять нельзя, - ничего не хочет, ничего не усовершает, строго держится православия и не заслуживает брани, может, потому, что и похвалить не за что".

Хотя, что значит - "на досуге"? Кроме досуга у него в то время, по большому счету, ничего и не было.

 
Подробнее об истории города  - в историческом путеводителе "Владимир. Городские прогулки". Просто нажмите на обложку.