Фирсановка

Станция Фирсановка - дачное место. Названа она в честь владельцев здешних мест – Фирсановых. Главой семейства был лесопромышленник Иван Григорьевич Фирсанов, но гораздо более известна из их рода его дочь, Вера Ивановна Фирсанова. Известность ей принесли бани – бывшие Сандуновские, в Москве, на Неглинной, приобретенные ею в конце девятнадцатого века. Госпожа Фирсанова была талантливой предпринимательницей – сразу же перестроила здание бань, ввела роскошные "пятирублевые" номера, состоящие из пяти помещений, устроила зеркала, диваны, навела прочую роскошь. Именно при ней дачный поселок Фирсановка была порезана на дачные участки, именно по ее ходатайству был открыт полустанок Фирсановка. Впрочем, популярность здешних мест была поменьше, чем у тех же Химок – сказывалась удаленность от Москвы.

Впрочем, для кого-то это было, напротив, преимуществом. Полный путеводитель по всем дачным окрестностям Москвы 1894 года восхищался: "Купание под открытым небом в небольшой речке Горетовке вполне прекрасное: вода чистая, ключевая. Отличительной чертой этой речки служит то обстоятельство, что в ней есть глубокие места, где без опасности могут купаться только взрослые, и есть мелководье, которое вполне может быть названо "детскими купальнями".

В административном отношении Фирсановка является микрорайоном Химок. Но еще до 2004 года это был дачный поселок, входивший в состав Химкинского района Московской области.


* * *

Здесь же располагается и знаменитая усадьба под названием Середниково. Ею владел Дмитрий Алексеевич Столыпин, брат бабушки поэта Лермонтова. Естественно, Михаил Юрьевич неоднократно тут бывал. Именно здесь он, шестнадцатилетний, впервые серьезно влюбился. Шел 1830 год, Михаил Юрьевич приехал на лето в Середниково, неподалеку от которого жило семейство Сушковых. Лермонтов познакомился с Екатериной Сушковой. Екатерина Александровна писала: "У Сашеньки (Верещагиной, родственнице Лермонтова – АМ.) встречала я в это время ее двоюродного брата, неуклюжего, косолапого мальчика лет шестнадцати или семнадцати с красными, но умными, выразительными глазами, со вздернутым носом и язвительно-насмешливой улыбкой. Он учился в университетском пансионе, но ученые его занятия не мешали ему быть почти каждый вечер нашим кавалером на гулянье и на вечерах; все его называли просто Мишель, и я так же, как и все, не заботясь нимало о его фамилии. Я прозвала его своим чиновником по особым поручениям и отдавала ему на сбережение мою шляпу, мой зонтик, мои перчатки, но перчатки он часто затеривал, и я грозила отрешить его от вверенной ему должности".

Коварная Сушкова признавалась: "Склонный к сентиментальным суждениям, невзрачный… менее всего мог казаться интересным кавалером для нас". Насмешничала, пыталась кормить воздыхателя булочками с начинкой из опилок и безусловно отвергала чувства молодого гения. А Михаилу Юрьевичу оставалось только посвящать коварной барышне стихи:


Когда весной разбитый лед

Рекой взволнованной идет,

Когда среди лугов местами

Чернеет голая земля

И мгла ложится облаками

На полуюные поля, -

Мечтанье злое грусть лелеет

В душе неопытной моей;

Гляжу, природа молодеет,

Не молодеть лишь только ей;

Ланит спокойных пламень алый

С собою время уведет,

И тот, кто так страдал, бывало,

Любви к ней в сердце не найдет.


Кстати, это стихотворение под названием "Весна" стало первым опубликованным поэтическим произведением Лермонтова.

Именно во время пребывания в Середникове Лермонтов встретил сюжет для знаменитого стихотворения "Нищий":


У врат обители святой

Стоял просящий подаянья

Бедняк иссохший, чуть живой

От глада, жажды и страданья.


Куска лишь хлеба он просил,

И взор являл живую муку,

И кто-то камень положил

В его протянутую руку.


Так я молил твоей любви

С слезами горькими, с тоскою;

Так чувства лучшие мои

Обмануты навек тобою!


Надо ли говорить, что эти три четверостишия также посвящались барышне Сушковой. Она, кстати, оставила воспоминания об этом случае – о паломничестве из Середникова в Троице-Сергиеву лавру: "Чудная эта прогулка останется навсегда для меня золотым воспоминанием. На четвертый день мы пришли в лавру изнуренные и голодные. В трактире мы переменили запыленные платья, умылись и поспешили в монастырь. На паперти встретили мы слепого нищего. Он дряхлою дрожащею рукой поднес нам свою деревянную чашечку, – все мы надавали ему мелких денег; услышав звук монет, бедняк стал нас благодарить, приговаривая: – "пошли вам Бог счастья, добрые господа. А вот намедни приходили сюда тоже господа, тоже молодые, да шалуны. – насмеялись надо мной: положили полную чашечку камушков.

Впрочем, была у той истории восторженной любви вторая версия, более прозаическая. Одна из обитательниц Середникова утверждала: "Писать-то Лермонтов писал, но только не из любви, а в насмешку... Хвостова (фамилия Сушковой после замужества – АМ.) была невозможно аффектированная и пренесносная барышня, над которой все смеялись. Все нарочно притворялись влюбленными в нее, и тогда начиналось представление. Кокетничала она, например, так: прикажет оседлать себе лошадь и кружится по двору мимо колоннад. Ездила плохо, но воображала, что неотразима. И вот, как на втором, или третьем кругу поравняется с молодежью, устроит так, что шпильки не держат прически, и волосы распустятся по ветру. Этого-то представления с волосами и ждали каждый день, говорили ей, что она похожа на Диану и всякий вздор... Конечно, Лермонтов, – умница и первый насмешник – в Хвостову влюблен не был, но в его стихотворении про нищего сказался настоящий поэт: сила красивого сравнения заставила его написать эту вещь в серьезном тоне"

Возвратившись домой, все мы суетились около стола в нетерпеливом ожидании обеда, один Лермонтов не принимал участия в наших хлопотах; он стоял на коленях перед стулом, карандаш его быстро бегал по клочу серой бумаги, и он как будто не замечал нас, не слышал, как мы шумели, усаживаясь за обед и принимаясь за ботвинью. Окончив писать, он вскочил, тряхнул головой, сел на оставшийся стул против меня и передал мне нововышедшие из-под его карандаша стихи".

Бывал здесь, разумеется, и Петр Аркадьевич Столыпин. Александр Солженицын писал: "Главный узелок нашей жизни, все будущее ядро ее и смысл, у людей целеустремленных завязывается в самые ранние годы, часто бессознательно, но всегда определенно и верно. А затем – не только наша воля, но как будто и обстоятельства сами собой стекаются так, что подпитывают и развивают это ядро. У Петра Столыпина таким узлом завязалось рано, сколько помнил он, еще от детства в подмосковном Середникове: русский крестьянин на русской земле, как ему этой землею владеть и пользоваться, чтобы было добро и ему, и земле.

Это острое чувство земли, пахоты, посева и урожая, так понятное в крестьянском мальчике, непредвидимо проявляется в сыне генерал-адъютанта, правнуке сенатора (по родословному древу – в родстве и с Лермонтовым). Не знание, не сознание, не замысел – именно острое слитное чувство, где неотличима русская земля от русского крестьянина, и оба они – от России, а вне земли – России нет".

Будучи в Середникове, Петр Аркадьевич писал своей жене: "Тут мне удобно, тепло и просторно. Пишу наспех утром во время чая в халате".

Наслаждался покоем классической подмосковной усадьбы.

Племянник же Петра Аркадьевича Аркадий Александрович Столыпин, в свою очередь, признавался в любви к здешним местам: "Этот сад за дремлющим прудом, этот старинный барский дом, увенчанный бельведером, соединенный подковообразной колоннадой с четырьмя каменными флигелями, это строгое и простое в своей классической красоте произведение Растрелли дорого созвучиями своего имени любителям нашей родной поэзии: несколько лучших своих стихотворений Лермонтов пометил словом: "Средниково"".

Правда, случались у него и неприятности – да у кого их в детстве не было: "Едва ли не одно из самых первых воспоминаний моих, это колонна, прислонившись к которой я горько плакал: какой-то старик дразнил меня "Александрой Аркадьевной", потому что по моде того времени совсем маленьких детей одевали девочками. В пору нашего детства мы жили в Средникове и лето и зиму. Были снежки, катанье на салазках, а в дурную погоду беготня и игры по всему дому. Однажды играли в войну. Старший брат Михаил поставил мою сестру на часы и дал ей охотничью двухстволку, которую она держала наперевес, стоя в темном коридоре. Брат мой Петр с разбегу наткнулся носом на дуло ружья и, весь окровавленный, упал в обморок. Можно себе представить волнение нашей матери, пока, в трескучий мороз, за тридцать верст, привезли из Москвы доктора. Горбинка на носу брата Петра осталась навсегда следом этого происшествия".

Впоследствии усадьба, как весь поселок, перешла к Фирсановым. В советские же годы в ней усадьбе открыли санаторий и, не долго думая, назвали его "Мцыри". Первейший певец подмосковной усадьбы А. Н. Греч так описывал Середниково двадцатых годов: "В центре небольшого прямоугольного двора двухэтажный дом, соединенный колоннадами с двумя парами флигелей, повернутых к нему под прямым углом. Несколько засушенной кажется эта архитектура, гладкие плоскости стен, расчлененные лопатками с выступающими над окнами карнизами. Только колонные галереи вносят сюда знакомый и привычный уют. Полукруглый выступ отмечает фасад, обращенный к пруду; пруд лежит низко под пригорком, и к нему ведет лестница-дорожка, устланная плоскими каменными плитами. Вид на этот извилистый пруд с чистой, хрустально-прозрачной водой, куда с высоких берегов смотрятся высокие ели, березы и липы, – лучшее украшение Средникова. По краю воды пробегают капризно и причудливо дорожки, проходя по мостам, великолепным монументальным сооружениям из тесаного камня. То здесь, то там опрокидывается в воду арка моста чудесных выисканных пропорций, какие попадаются разве еще в Гатчине и Царском Селе. Обилие хвои, всегда придающей некоторую сумрачность ландшафту, контрасты лиственных деревьев в их осенних расцветках – все это создает, пожалуй, и в Средникове налет своеобразной романтики. Но только здесь, в парке, ибо усадьба с другой стороны, со стороны хозяйственного двора – типичная, хорошо оборудованная подмосковная, с напоминающей палаццо конюшней, с многочисленными службами и хозяйственными сооружениями. С течением лет усадьба перешла в буржуазные руки; память о Лермонтове отметил скромный обелиск серого камня около дома, и в зале появился плафон на лермонтовские мотивы, правда, ужасный по живописи. А позднее, после 1917 года, поселился здесь санаторий для нервнобольных – во всех комнатах дома и флигелей встали белые койки, а на подъезде вывеска "Санаторий Мцыри". Этим отметила новая эпоха свое внимание к поэту".


* * *

Во время Великой Отечественной именно сюда были эвакуированы пионеры из престижного крымского "Артека". Пионервожатая Нина Храброва вспоминала: "Ребята сбегаются на традиционный круг дворянской усадьбы – мы живем под Москвой, в Мцыри – в бывшем имении бабушки Лермонтова – и уже привычно быстро строятся. Они повзрослели. Поняли: слезами конца войны не приблизишь. Надо терпеть, ждать. Позади у нас уже одна эвакуация – из Крыма сюда, в Подмосковье. Мы начали привыкать к дорожному хозяйству, к еде всухомятку и тепловатому чаю, к необходимости самим мыть посуду, на ходу поезда, в больших цинковых продолговатых тазах. Некоторые старшие девочки, помогавшие дома по хозяйству, справлялись с нехитрым дорожным обиходом легко. Я заметила – наша Ланда как-то само собой оказалась командиром в хозяйственных делах, ей ведь уже 15 лет, у нее хорошо получалось, споро. Украинки Лена Гончаренко, Шура Костюченко, литовская девочка Гене Эрсловайте, из младших моя Этель работают на кухне. Так, значит, с хозяйством мы управляемся. Сами таскаем свои вещи, сотнями ручонок поднимаем и более тяжелые артековские грузы...

Будь ты проклят, Гитлер.

В «Мцыри» в первый день нас собирает старший вожатый:

– Мужайтесь, никаких расстроенных лиц перед детьми, если они увидят нашу озабоченность, беда: начнут тосковать и болеть. Наша задача, чтобы не слег никто. Я сейчас пойду в соседний колхоз, предложу нашу помощь. Будьте готовы после обеда вести ребят в поле".

Что поделать – выживали как могли.

Именно в Середникове снимался мистический фильм "Черный монах" Ивана Дыховичного. Но это – скорее уже не история, а современность.