Циндель

Комплекс фабрики Цинделя (Дербеневская набережная, 7) построен в 1891 году по проекту архитектора В. Залесского.
Недалеко от Павелецкого вокзала, в начале Дербенской набережной находится бывшая ситценабивная фабрика господина Цинделя. Она была основана в 1823 году швейцарцем Бухером, от него перешла к другому швейцарцу, Штейнбаху, и только в 1847 году фабрику приобрел Эмиль Циндель.
"Статистическое обозрение промышленности Московской губернии за 1856 год" сообщало: "На этой первоклассной ситцевой фабрике Э. И. Цинделя находились для набивки новейшие трех- и четырехколерные машины; белильня была устроена по беспрерывному способу; варка красок производилась паром, и аппараты приводились в движение паровой машиной. Набивные изделия разных цветов и узоров отличались совершенством работы и изящностью рисунков, равняясь с лучшим заграничным товаром этого рода".
То есть, фабрика уже тогда слыла чуть ли не образцовым предприятием. И продолжала совершенствоваться. Уже в 1882 году эксперты Всероссийской художественно-промышленной выставки в Москве сообщали: "Произведения этой фабрики, постоянно улучшающиеся применением всех новейших приемов окраски в узор и всех новейших красильных веществ, составляли и составляют предмет подражания для многих из наших ситцевых фабрикантов".
Кстати, трудился здесь отнюдь не угнетенный пролетариат. По опросу, проведенному на фабрике в 1899 году, можно судить о том, что 85 процентов здешних рабочих были землевладельцами. Не говоря уж о руководящем аппарате, инженерах и технологах.
Тем не менее, пятью годами раньше на фабрике произошло первое революционное восстание - так сильна была в то время пропаганда. Точнее, даже не восстание - так, незначительный бунт. Однако, в нем участвовало полторы тысячи рабочих, сила очень даже ощутимая. Якобы поводом послужил некорректный рассчет юного рабочего Потапова, зарплату которого уменьшили из-за его возраста, а работать заставляли словно взрослого. Так это было, или нет - теперь уж не установить. Михаил Потапов был уволен, сторожа, соответственно, потребовали, чтобы он покинул рабочее общежитие, Потапов отказывался - дескать ему некуда идти - но никого тогда не волновало, есть куда идти уволенному юноше Потапову или же некуда. Сторожа выставили Михаила за ворота общежития, и как раз этот факт и спровоцировал бунт. В результате первое рабочее восстание на этой фабрике проходило под курьезным воззванием "Долой сторожей!"
Правда, довольно скоро претензии восставших были определенным образом подкорректированы - явно не без участия революционных агитаторов. Обер-полицмейстер А. Власовский об этом происшествии писал: "В бунте принимали участие большей частью молодые фабричные, получающие от 15 до 40 копеек в сутки. Многие из рабочих недовольны тем, что недели две тому назад фабричная администрация получила большие награды, а с них за одно полугодие взыскали 1700 рублей штрафов. Внутри спальных на стенах были сделаны надписи: "Бунт 27 июня за непомерные штрафы". А также рабочие фабрики возмущены тем, что заставляют "мальчиков" носить краску в шестиведерных ушатах, вследствие чего был случай, что один мальчик, неся ушат, умер".
Причины же "репрессий" со стороны фабричного начальства были самые разнообразные. Вот их примерный перечень:
"Больше не брать (в смысле, не принимать обратно на работа - АМ.) за грубость против мастера".
"Уволить за подозрительное поведение с администрацией".
"Уволить и больше не брать, так как был свидетелем по делу с мастером".
"Уволить, так как Прошин ходил жаловаться к инспектору Федорову".
"На фабрику не брать за неприятность с директором".
"За жалобу мировому судье больше не брать".
"Был арестован и принимал участие в беспорядках".
"Уволен за подстрекательство других к нарушению порядка, угрожающее имущественным интересам фабрики".
"Овчинникова за самовольный отказ от работы в обеденное время и подстрекательство других рабочих, чтобы они не работали, на фабрику не брать".
"Не брать Шарова как главного агитатора забастовки рабочих".
"У ворот нагрубил сторожам и выразился, что беспорядки еще будут, - не принимать никогда".
"Ларионова за дерзость ни под каким видом не брать".
"Кричал на фабричные порядки и принуждал кричать других".
"Цепляева, Крестиничева, Горина на фабрику больше не брать, как депутатов рабочих".
Сейчас все это выглядит комично, но тогда воспринималось более чем всерьез.
Сохранились отзывы сотрудников ситцевой фабрики (записанные, разумеется, уже при новой власти). Вот, например, что вспоминает Лукерья Васютина: "Пришла я на фабрику в 1880 году, и было мне от роду 12 лет. Отвели мне место в сарае: ведь тогда, как кочевники, располагались по берегу Москвы-реки, в сараях и шалашах из рогожи, рабочие Цинделя. В сараях были поделаны общие нары. Здесь повально спали все, люди разных возрастов и полов. В головах нары были разделены досками, в ногах были поделаны ящики-кладовки.
Каждый шаг рабочего, проживающего у Цинделя, контролировался. Надо было подчиняться требованиям "спального устава". А кто нарушал его, штрафовали копеек на десять, а то и до пятидесяти. После восьми вечера из спален уже не выпускали, если опоздаешь вернуться "домой" вовремя, записывали штраф. Бывало, за месяц нащелкивало этих штрафов рублевки две. И те наградные, которые давались на пасху и рождество, как раз вычитывались за штрафы. В особенности много платила молодежь: погулять хотелось подольше. Или те, у кого были родные, семья. Ночевать в спальнях мужу у жены или жене у мужа не разрешалось.
На работу я выходила в 5 часов 45 минут, а кончала ее в 7 часов вечера. Получала 14 копеек в день. Проработала так четыре года. Много горюшка хватила. Каково было девушке-невесте прожить на 14 копеек? Нужно было прокормиться и - девичье дело - сарафанчик справить. Несмотря на тяжелый труд, нас, молодежь, все-таки тянуло погулять, а как выйти в грязном сарафане? Приходилось жить впроголодь, чтобы выгадать из скудного заработка на наряды.
Вот какая она была для нас, проклятая Цинделевка".
Не в особом восторге был и Кирилл Трашин: "Приехав из деревни в Москву в 1894 году, я определился в набивную, где "заколачивал" по 25 копеек в день. Он начинался у меня в 5 с половиной часов, оканчивался в 19 часов. Перерыв на обед давали полтора часа. Мастер был для нас почти как хозяин: он сам нанимал и рассчитывал, делал что угодно с нами. В красковарне был мастер Кольбе. Мне лично самому пришлось нести записку о заказах на краску. Подхожу к столу, подаю записку, а Кольбе на высоком табурете сидит. Он хотел мне в грудь кулаком сунуть, да чуть сам не упал. Соскакивает с табурета да за мной, а я от него. Пробежал весь набивной цех, а он все гнался за мной. Я по лестнице в сушилку, тогда он отстал.
После этого призывают меня к мастеру набивной мастерской, где дают установку, как к Кольбе подходить. "Нужно так, - говорят мне, - протянуть руку и стоять до тех пор, пока он не возьмет".
В быту у нас было строго. Если застанут за игрой в шашки - штраф 25 копеек, за курение - тоже штраф 25 копеек, песню запел - опять плати. Штрафовали на денной заработок, жить было трудно, "жали" всюду.
В 1894 году был у нас бунт. Дело было так: одного "мальчика" выгоняли из спальни и в кухне обедать не давали. Рабочие в знак протеста решили сделать бунт, стали бить стекла. Сначала на 54-й спальне, на втором этаже, дальше - больше. Начали во всех этажах и также в старой спальне. Начали бить с 11 часов вечера, все разбили. Управляющий вызвал городовых для усмирения, три раза они бросались на штурм прямо в окна, но им давали отпор, кто чем кидался. Полы из каменных плит все поломали, оборонялись этими плитами.
На помощь городовым приехала конная полиция, которая потребовала выхода рабочих, а "в противном случае будем стрелять".
Рабочие вышли к воротам, а там стояла вся хозяйская сволочь, которая помогала жандармам отбирать подозрительных, остальных загоняли в сараи.
В сарае мы пробыли под стражей всю ночь".
А вот воспоминания Ивана Лукина: "Когда мне, 16-летнему парню, пришлось податься из деревни на заработки, я занял на дорогу 3 рубля.
Поступил "мальчиком" в сушилку: убирать, ящики мыть. Жалованье мне положили 25 копеек в день. Проработал неделю, пошел деньги получать, а мне ничего не полагается: вычли за больницу, за чашку, за ложку - еще за мной рубль остался.
Год проработал я в сушилке, к весне собрался в деревню. Подсчитал "барыши" - только три рубля и набрал, долги вернуть.
Потом работал у раклиста (старшего рабочего на текстильном печатном станке - АМ.). Лучше было только тем, что, по крайней мере, специальности мог научиться, хотя и это было связано с большими трудностями; и тумаков от мастеров-немцев достаточно получал, и раклиста, у которого учился, приходилось домой приглашать - водку ему поставить, закуски, чтоб учил.
Питались мы артелями. Складывались вместе, выбирали старосту. На еду больше 80 копеек в неделю тратить не могли, если больше уходило - значит, староста плохой, переизбирали. А если кто задумает купить себе что-нибудь - сапоги, рубашку, - от артельного питания отказываться приходилось, переходили на чай с ситником".
Был далек от восторгов и Александр Курылев: "На фабрике я родился. Отец здесь всю жизнь работал. Меня по просьбе отца взяли в расписной кабинет мальчиком на побегушках.
Кабинет мне очень понравился. Чисто, светло, сидят за столами колористы и расписывают образцы, по которым потом работать надо. Составляют расписание для раклистов. Но много было иностранцев. И больно плохо они по-нашему разговаривали.
Был я мал ростом и всего боялся.
Раз манит меня пальцем колорист Юлий Юльевич. Я иду, а у самого сердце в пятки ушло.
- Позвать мне Шабак! - говорит.
Знаю, что надо бегом; поворачиваюсь, бегу, а сам соображаю: что же он сказал? Шабак... Собака, наверное. Точно, у него любимая собака есть!
Галопом лечу к колористу домой, открывает экономка. Так, говорю, и так: требует собаку. Экономка удивилась. "Не пойдет она с тобой", - говорит. Я пожимаю плечами - велено.
Беру собачку - беленькая такая собачка, хорошенькая, только лает противно, - тяну изо всех сил поводок. Не идет! Не хочет идти с незнакомым, упирается. Схватил я ее в охапку - лишь бы, думаю, не укусила. Добежал до цеха. Спустил с рук, опять за поводок тяну. А она, как в шумный цех попала, еще пуще упирается, лает. Кое-как довел я ее до дверей расписного кабинета, торжественно вручаю поводок Юлию Юльевичу. Он только вполглаза взглянул на меня. Что-то сказал соседу.
Оказалось, он требовал позвать мастера по фамилии Шабак. Я же со страху подумал, что надо собаку привести.
А однажды я еще лучше отчебучил. Раз управляющий говорит мне: "Принеси портфель". Не понял я, что это, а переспросить боюсь - выгонит. Пришел к нему в кабинет и думаю, что же это такое - портфель? Увидал, на столе бутылка стоит, написано "портвейн". Я и принес.
Отцу не раз жаловались: научи ты своего мальчика понимать нашу речь! А не то...
Вот и дрожал я пуще прежнего, а от этого еще хуже понимал.
Но не один я плохо понимал речь иностранцев. Однажды на моих глазах такой случай был. Главный механик Грунди пришел в мастерскую. Ему показалось, что накурено, а курить строго запрещалось.
- Кто курил? - спросил он грозно.
Один подумал, что это его спрашивает начальник.
- Я Кирилл, - говорит.
И был рассчитан моментально".
С охраной труда дело здесь обстояло не очень. "Московский листок" сообщал в 1806 году: "3 августа рабочий фабрики Эмиля Цинделя на Дербеневской набережной, крестьянин Рязанского уезда Никита Никифоров Артамохин, 25 лет, интересуясь глубиною колодца отстойных вод, спустился в него по лестнице, но тотчас же лишился сознания и упал. Артамохин задохнулся от скопившихся на дне колодца газов".
Скорее всего, бедный Никита Никифоров утонул без сознания в дерьме. Впрочем, такая смерть была в те годы делом отнюдь не исключительным.
А вот что вспоминал Владимир Щавелев: "К Цинделю я поступил в 1902 году гравером. Мне тогда было уже 28 лет. Как раз в это время у рабочих забрали отвоеванный в борьбе один рабочий час, и мне пришлось работать 11 часов - с 7 утра до 7 вечера, и час давали на обед. В зимнее время получалось, что я на работе от темна до темна, детей почти не видел по целой неделе.
Иностранцы-мастера делали с рабочими все, что хотели. Они могли любого заставить таскать воду себе домой, мыть полы или собак, которых все держали. Если кто отказывался, немедленно получал увольнение, были даже случаи побоев.
Квалифицированных рабочих тоже не щадили, урезали всячески в оплате, обращались грубо. Все серьезные работы держались в тайне. Мастера боялись, что рабочий повысит свою квалификацию, узнает секреты производства.
Жил я в казармах, знал только свою койку с соломенным матрацем. Денег на прокорм семьи не хватало, хотя я считался квалифицированным рабочим".
Последний же отзыв - Ивана Алехина: "Зарплата у меня была 4 рубля в месяц. Режим был строгий. Приходилось беспрекословно подчиняться мастеру и старым граверам. Хотя я поступил, чтобы учиться на гравера, два года меня заставляли красить валы - намазывать их краской. И только после двух лет перевели в ученики гравера.
Хорошо помню время перед 1905 годом. Примерно года с 1903-го стали появляться на фабрике прокламации и книжки. Вначале па спальнях, у товарищей, которые хорошо разбирались, что к чему в жизни.
Мы тогда больше читали книжки о религии. Собирались по нескольку человек, и кто-нибудь вслух читал. Всякий народ приходил. Помню, один рабочий пришел выпивши, понял, что запрещенное читают, а не только о религии, стал грозить, что, мол, доложит в полицию. Но не донес.
В 1904 году на фабрике стали организовывать небольшие кружки, по три-четыре человека. Я прислушивался из любопытства , о чем говорят на собраниях. Спорили и по вопросам религии, и о штрафах, и о нашей жизни. В конце 1904 года в доме Хлудова на Рождественке (ныне улица Жданова) собралось человек 300-400 рабочих. С нашей фабрики многие ходили, в том числе и я. На собрании говорили, что мы, рабочие, должны бороться, и разъясняли, какие требования надо предъявлять фабрикантам. Появлялись профсоюзы, большевики рассказывали нам о их значении и записывали тех, кто хотел в них состоять".
Но не стоит забывать и о рабочих - владельцах земли. Те же воспоминания, что были собраны после событий 1917 года, разумеется, были отсеяны по "классовому признаку" - они принадлежали самым и склонным к смутьянству рабочим.
Конечно, рабочие фабрики принимали участие в смуте 1905 года. Долго тогда не могли успокоиться. 14 января здешний полицейский надзиратель докладывал в Московское охранное отделение: "В Кожевническом районе рабочие постепенно приступают к работам, а после обеда… почти все приступят к работам, за исключением "Цинделя", где рабочие ведут себя не совсем спокойно".
22 января пристав - туда же, в "охранку" - писал: "Настроение рабочих было все время тихое, исключая фабрику Цинделя, где часть рабочих, по преимуществу молодежь, предводимая группой старших, препятствовала желающим производить работы как у себя на фабрике, так и на других… Рабочие фабрики Цинделя… поддаются чужому влиянию, и, несмотря на заботливое к их быту внимание администрации, среди них есть волнующийся элемент, вредно влияющий на остальных".
К сожалению, рабочие все не хотели успокаиваться. Июль - новая забастовка. Затем - создание партийного комитета. И так далее, так далее, так далее. Московский градоначальник отдает распоряжение: "На фабрику эту вообще нужно обратить серьезное внимание".
Тем не менее, в декабрьской революции пятого года "Циндель" - вновь один из первых. Командир дивизиона Первого лейб-драгунского Московского полка доносил: "Когда подходили к фабрике Цинделя, то толпа рабочих, около 1500 человек, с красными флагами пересекла дорогу, ведущую на фабрику, направляясь к помещениям, находящимся по ту сторону дороги, когда корнет Нечаев удвоил аллюр, нацелил полуэскадрон на эту толпу, которая, увидев наседающих не нее драгун, укрылась в соседних фабричных зданиях, а часть ушла далеко в сторону".
На "Цинделе" формировались профессиональные революционные войска, способные успешно маневрировать при столкновении с противником.
Правда, восстание было подавлено, но фабрика сделалась, что называется, на хорошем счету у большевистских вождей. Ей начали уделять повышенное внимание. В частности, "Правда" писала о "Цинделе" в 1912 году: "В запарной мастерской опять начались "необязательные" сверхурочные работы. Однако хоть они и не обязательны, но уходить с них нельзя. Старший химик Е. Ф. стоит у дверей запарной и сторожит, словно на охоте. Кто уйдет, сейчас же номер записывает. А на следующий день грозит расчетом: если жарко тебе на работе, то "изволь, рассчитаем, за воротами прохладно". Ну, конечно, никто не решается уходить, и все против воли возвращаются назад в запарную отрабатывать "необязательные" сверхурочные часы".
Сейчас сложно судить о том, что действительно было в то время на фабрике Цинделя. Можно предположить, что, действительно, и со стороны администрации случались перегибы, и со стороны газеты "Правда" - передергивания. Истина, как обычно, находилась где-то в середине.
А тут наступила и Первая мировая война. В городе начались немецкие погромы. Около десятка тысяч граждан с далеко не добрыми намерениями взяли "Товарищество ситценабивной мануфактуры Эмиль Циндель" в осаду. Управляющий, господин Карлсен проявил мужество - запер ворота на замок. Правда, мужество было напрасным - несколько погромщиков перелезли через забор и принялись открывать ворота. Тогда Карлсен проявил мужество вторично - дал одному из тех погромщиков по морде. Карлсон по национальности был швед, однако это мало кому было интересно. Погромщики под крики "Немцы наших бьют" принялись вершить свое черное дело.
Появившийся на месте происшествия по долгу службы один из чиновников Министерства внутренних дел провел расследование случившегося. Его реконструкция страшных событий была такова: "Толпа ворвалась в контору, переломала все вещи, взломала дверь в кабинет Карлсена, жестоко его избила, а затем повела его всего окровавленного во двор, "показать немца народу". В это время на фабрику прибыл градоначальник, которого по телефону уведомили о происходящем. Рабочие обратились к нему с жалобой на Карлсена… Адрианов (собственно, градоначальник - АМ.) приказал одному из бывших тут же офицеров провести дознание… Доклад околоточного надзирателя Колчева о том, что толпа сейчас избивает Карлсена, градоначальник, по-видимому, не расслышал и, сказав помощнику пристава Унтилову: "Донесите депешей, кто здесь управляющий"… - сел в автомобиль и уехал.
После отъезда градоначальника рабочие отнесли Карлсена к реке, куда его и бросили. На берегу стояла огромная толпа народа, кричащая: "бей немца, добить его"… и бросала в Карлсена камни. Двум городовым удалось достать ветхую лодку без весел и втащить в нее барахтавшегося в воде Карлсена. Озлобленная толпа с криками: "зачем спасаете?" - стала бросать камни в лодку. На берег в это время прибежала дочь Карлсена - сестра милосердия, которая, увидев происходившее, упала перед рабочими на колени, умоляя пощадить ее отца. С теми же просьбами обращался к толпе полицмейстер Миткевич, который, указывая на дочь Карлсена, говорил: "какие же они немцы, раз его дочь - наша сестра". Н озверевшая толпа с криками "и ее забить надо" продолжала кидать камни. Лодка быстро наполнилась водою, Карлсен упал в воду и пошел ко дну. Было это в шестом часу дня…"
А на следующий день был уничтожен и магазин этой фабрики в Верхних торговых рядах.
Фабрика Цинделя не была исключением. Тот же чиновник докладывал и о событиях, случившихся на фабрике Роберта Шрадера, тоже располагавшейся в окрестностях Павелецкого вокзала: "Часть тех рабочих, манифестовавших с Царскими портретами и национальными флагами, ворвались сначала в квартиру директора-распорядителя этой фабрики, уже выселенного из нее, германского подданного Германа Янсена, а затем в соседнюю квартиру русской подданной, потомственной дворянки Бетти Энгельс, два сына которой состояли прапорщиками Русской Армии. В квартире Энгельс пряталась жена Янсена - Эмилия Янсен, его сестра Конкордия Янсен - голландская подданная и теща - Эмилия Штолле - германская подданная. Все четыре женщины были схвачены, причем двух из них - Бетти Энгельс и Конкордию Янсен - утопили в водоотводном канале, а двух остальных избили так сильно, что Эмилия Янсен умерла на месте избиения, а 70-летняя старуха Эмилия Штолле скончалась в больнице, куда была доставлена отбившею ее полицией.
Фабрику Шрадера толпа разгромила, а квартиру Энгельс подожгла, причем прибывшей пожарной команде не давали тушить пожара, а полиции убирать трупы убитых женщин. По словам полицейского пристава Диевского, пережившего ужасы московского вооруженного восстания 1905 года, он "ни тогда, ни вообще когда-либо в жизни не видел такого ожесточения, разъярения толпы, до какого она дошла к вечеру 27 мая. Это были точно сумасшедшие какие-то, ничего не слышавшие и не понимавшие".
Действительно, Москва в то время совершенно не была похожа на нормальный город, заселенный вменяемыми горожанами. А евреи, содержатели своих еврейских лавочек спешно вывешивали на фасадах огромные звезды Давида - если раньше они опасались еврейских погромов и не афишировали свою национальную и религиозную принадлежность, то в эти дни еврейские корни могли отвести от беды. Ведь многие немецкие и еврейские фамилии звучат одинаково.
Наступили, однако же, новые времена - пусть и не менее жестокие, но, скажем так, жестокие другой жестокостью. Ведь послереволюционная Москва тоже не отличалась чрезмерным гуманизмом. Правда, со временем злость поутихла, мир начал налаживаться, а бывшее товарищество Эмиля Цинделя превратилось в Первую Московскую Ситценабивную фабрику.
Характер работы практически не изменился. Чего не скажешь про фабричный быт. Одна из работниц, Эсфирь Кантерман вспоминала: "На фабрику я пришла 6 мая 1924 года. Я уже была комсомолкой. Вступила в детском доме, где воспитывалась после гибели родителей. Нас, детдомовских, прислали с биржи труда человек десять. Прибавили нам года, чтоб взяли на фабрику. Меня направили в отбельный цех, я была укладчицей, на разборке работала, на мерсеризации. В комсомольскую работу включилась сразу же. Да и как было не включиться, если буквально шагу не ступишь, не натыкаясь на дела комсомольцев, на призывы, на стенгазеты и "молнии"!
Вот кончаем мы смену. Отработали. Куда идти? Этого вопроса не стояло. Не сговариваясь, шли в ячейку. А вдруг что-то нужно сделать? Вдруг требуется наша помощь? Это движение души было естественным и искренним. Никто нас не заставлял, шли сами, сами брали поручения. Иначе просто не могли: мы носили высокое звание - комсомольцы. Оно было исходным пунктом святого беспокойства: а все ли я сделал для своей ячейки? Да если бы не зайти в ячейку, не узнать, как там дела, что нового, мы бы тогда и заснуть не смогли.
Приходим в ячейку и начинаем выкладывать друг другу новости. Кто как работает, кто как норму выполняет, у кого лучшие показатели. Девушек было гораздо меньше, чем парней. Отношение к нам было бережное: места нам уступали лучшие, никто никогда не грубил, вообще, при нас боялись произнести грубое слово. Я была первой девушкой, которую выбрали секретарем. Секретарь фабричного бюро помогал мне больше, чем другим, и оправдывался: "Все же она первая дивчина, ей труднее, опыта ведь нет..."
Мне такое отношение было лестно. Но и помогало здорово. Когда чувствуешь, что в тебя верят, что тебя в любую минуту готовы поддержать, то и работается легко, с подъемом.
Помню наши митинги и демонстрации. Люди шли на них, как на праздник. А ведь тогда митинги были не во время работы, не до работы, а после. Отработаешь смену, и к воротам - собираемся на демонстрацию. Первые тут как тут комсомольцы. Поем частушки, песни. Народ подходит, прохожие останавливаются. Многие идут с нами.
Однажды собирались мы на демонстрацию, не помню уж по какому поводу. А знамени у нас не было. Хотелось, чтобы наряднее было, идти под знаменем. Посовещались мы с девушками да за ночь сами знамя и вышили. Морева, Шлычкова, Чурусова работали до утра. Зато знамя получилось на славу - все лозунгами расшито!
Юношеская секция захватывала своей деятельностью поголовно всю молодежь. Мы были самостоятельны. Устраивали вечера на 300-400 человек, и никто нам не помогал. Все делали сами. Сами доклады готовили, сами в самодеятельности играли. А потом сдвинем ряды, танцы начинаем. Культурно на наших вечерах всегда было: ни скандалов, ни пьяных.
В 1928 году я решила вступить в партию. На собрание, когда меня принимали, приезжала Р. С. Землячка, которая часто бывала у нас на фабрике. Рекомендацию мне давал комсомол. Торжественно было в зале, тихо, когда читали мое заявление. Я волновалась. Вызвали меня на сцену. Землячка спрашивает:
Ну вот, ты вырастешь, повзрослеешь, исполнится тебе скоро 20 лет, выйдешь замуж, дети пойдут, займешься хозяйством ! забудешь партию? Наверное, не будешь такой активной, как в комсомоле?
Я обещала, что никогда этого со мной не случится. Обещала всю жизнь отдать делу партии.
Ну, смотри, - сказала Землячка. - Партии действительно нужно все отдавать!
С тех пор я помню это напутствие.
И по возрасту я, молодой член партии, и по интересам тяготела к молодежи. И продолжала работу среди молодежи. Гордостью полнилось мое сердце: идешь по фабрике и слышишь: опять впереди комсомольцы! Кто первый в социалистическом соревновании? Комсомол! Кто затеял новое дело? Комсомольцы! Всегда и везде мы были застрельщиками. Комсомольский задор тех лет, комсомольская закваска помогли моему поколению выдержать на своих плечах Великую Отечественную войну. Мы всегда и везде чувствовали ответственность, которая возлагается совестью на любого, кто носит звание комсомольца или коммуниста".
О досуге фабричан вспоминал и рабочий Дмитрий Павлов: "Хочу рассказать о том, как была поставлена в те годы культурно-просветительная и спортивная работа. Началось все со строительства стадиона своими силами. Особенно активно на стройке работала молодежь. Фабрика имела пять футбольных команд, которые участвовали в календарных играх на первенство Москвы. Футболисты получили отличное поле для тренировок. Занимались и команды волейболистов, баскетболистов, городошников. Играли в теннис и кегельбан.
Наш стадион всегда был полон, он привлекал любителей активного отдыха - не только "болеть", но и заниматься. Не ошибусь, если скажу, что такого массового интереса к физической культуре никогда не было.
Круглый год работал стадион. Зимой заливали каток, занимались мужская и женская хоккейные команды (хоккей с мячом), устраивались соревнования конькобежцев. А вечерами играл свой духовой оркестр и все, кто хотел, катались на коньках.
Фабрика воспитала известных спортсменов, которые потом перешли в команды мастеров разных спортивных обществ: Саванова, Малинина, Щавелева, Зайцева, Шлычкова. Спорторганизаторами добровольно работали Бахромкин и Болотин.
Самым популярным был драматический кружок, в работе которого я тоже принимал участие. Мы ставили пьесы А. Островского, "синяя блуза" (это что-то вроде агитколлектива с сатирическим уклоном) репетировала свои монтажи. Драмкружком при клубе одно время руководил народный артист СССР М. И. Жаров.
Клуб размещался в здании цинделевского театра, а потом ему выделили также особняк директора - замечательный двухэтажный дом, расположенный в саду. Каких только кружков тут не было! Занимались два хора - народный и классической музыки (продолжительное время хором руководил композитор А. А. Давиденко), струнный и духовой оркестры, хореографический и кружок изобразительных искусств, шахматный и шашечный. Кружки активно посещались, регулярно отчитывались перед коллективом - концерты, выставки, матчи шахматистов не были редкостью. Тут же работала библиотека с читальным залом.
Люди повышали свой культурный уровень, тянулись к искусству, учились понимать прекрасное".
А еще один рабочий фабрики, Сергей Васильев, посвятил ей занятное стихотворение под названием "Ситец":

Краской валов до отказа насытясь,
Краску с валов отирая,
Ползает теплый балованный ситец,
Цвета небес без края.
Цех заполнен его бездоньем!
И прямо на ситец глядя,
Так и хочется правой ладонью
Трогать его и гладить!
Но трогать нельзя: он сырей ужа,
Он мокрый до нитки, до жилки
(Он должен пройти сквозь тропический жар
Колючей электросушилки).
Но гладить нельзя: он к руке прильнет -
И будет рука замарана
(Он должен пройти еще сквозь пролет
Разгневанной жаром от парной).
Он выйдет из бани -
И снова в путь
Сквозь говор,
Солнце и стуки,
Пока осторожно его не свернут
Ударниц веселые руки,
Пока, кусковой и тяжелый, как медь,
В тележки он грузно не ляжет, -
Тогда, не боясь -
Не стесняясь даже -
Я подойду к нему и поглажу:
- Про эдакий ситец
Цвести стиху! -
Щипну, натяну его и добавлю:
-- Недаром, значит, в нашем цеху
За качество ситца поход объявлен!"

Жизнь рабочих, действительно, стала и легче, и разнообразнее, и веселее. Другое дело, что за это приходилось расплачиваться политической лояльностью - под страхом оказаться в лагерях, а то и вовсе в расстрельном подвале. Но большинство станочников были аполитичны и спокойным образом воспринимали те события, которые в те времена опасно было даже обсуждать.