Телешовская избушка


Дом Телешовых (Валовая улица, 22) построен в XIX веке.

Валовая улица - часть знаменитого московского Садового кольца. Образована она была после войны 1812 года. А свое название улица получила, как не трудно догадаться, в память о земляном вале, на месте которого Садовое кольцо и было образовано.

Ныне улица Валовая - обыкновенный, ничем особым не отмеченный кусок Садового кольца. Но до недавних пор все было по другому.

Дело в том, что улица Валовая в полном смысле слова Садовой не была. И когда после войны с Наполеоном наконец-то срыли всем поднадоевший вал и вместо бессмысленной насыпи посадили сады, Валовая осталась голой. На нее деревьев не хватило. Она стала обычной улочкой. Узкой и пыльной.

Лишь сравнительно недавно справедливость восторжествовала. Полноценные Садовые расширили за счет уничтожения садов, а улицу Валовую - за счет уничтожения домов на внешней стороне кольца. И теперь она ничуть не хуже своих товарищей по так называемому второму транспортному кольцу.

Еще сравнительно недавно здесь, рядышком с типографией Сытина располагался симпатичный дом, в котором провел юность писатель Н. Д. Телешов (в наши дни известный не столько как писатель, сколько как организатор так называемых литературных сред). Зато сохранилось описание этой постройки (оставленное, как не трудно догадаться, тем же писателем Н. Телешовым): "Жил я в то время (то есть, в восьмидесятые годы позапрошлого столетия - АМ.) у отца на Валовой улице, в доме типично старомосковском, с антресолями, с темными закоулками, скрипучими лестницами и низкими потолками. В мои две комнатки, на самой макушке дома, вела именно такая скрипучая внутренняя лестница прямо из сеней с черного хода. Вытянувшись во весь рост и приподняв руку, я свободно доставал пальцами потолок, поэтому, когда собиралось несколько человек курящих, через час все сидели в дыму и разговаривали точно сквозь сетку, так что приходилось несколько раз в вечер отворять широкие форточки, через которые уходило не столько дыми, сколько тепла".

Упомянутые Телешовым "несколько человек курящих" являлись не простыми посетителями. Ведь уже в то время юный Николай Дмитриевич был организатором литературного кружка, который собирался в его доме. И тот кружок носил весьма высокопарное название - "Парнас". И сам хозяин на заседаниях "Парнаса" часто зачитывал свои ранние рассказы. Он в то время обличал "мещанский быт" и обывательская аура Замоскворечья была, пусть непредвиденной, зато хорошей иллюстрацией к произведениям Николая Дмитриевича.

Сам Николай Дмитриевич был в то время, можно сказать, человек маститый - активно печатающийся писатель. Он вспоминал о своих литературных дебютах: "Мне не было еще и семнадцати лет, когда в журнале "Радуга" в 1884 году было напечатано мое первое стихотворение. За первым последовало второе и третье, затем в той же "Радуге" и других небольших журналах начали появляться прозаические мои очерки. Я тогда был далек от литературного мира и никогда еще не встречался лично ни с одним писателем. Рукописи свои я посылал в редакции по почте; за напечатание их мне денег не платили - да я и не спрашивал".

Телешов, фактически, демпинговал на рынке очеркистики, поэзии и прочих популярных жанров. Впрочем, демпинг этот продолжался не так долго. Гонорар сам нашел Николая Дмитриевича: "Первый, кто пожелал меня видеть, был Скрипицын, редактор журнала "Россия", где был напечатай мой рассказ.

"Что же вы не приходите получить гонорар?" - писал он мне в открытке, назначая для свидания ближайший день и час.

В редакции я нашел единственного человека, угрюмо сидевшего за пустым столом, - высокого, костлявого, обросшего волосами.

- Дела нашего издания очень печальны, - сказал мне Скрипицын, подавая руку. - Получите гонорар за ваш рассказ, пока еще не поздно. Надеюсь, вы будете продолжать писать, и я надеюсь встречать ваше имя в печати. Нужно только работать над собой. А пока вот вам деньги. Не взыщите, что мало. Больше не могу.

Он передал мне пятнадцать рублей, взял с меня расписку в получении и пожелал успехов.

- Вам сколько платят в иных местах?

Я признался, что никто и нигде мне ничего не платил.

- Значит, это первый гонорар? Очень рад, коли так. Когда будете получать много, вспомните, что первый гонорар, грошовый, вам заплатил Скрипицын.

Он снова подал мне руку на прощание и добавил:

- А мы дня через два закрываемся... Навсегда.

Первый гонорар - это нечто особое и значительное в жизни писателя, особенно если этому писателю всего семнадцать-восемнадцать лет. Первый гонорар - это до некоторой степени признание, это уже какая-то оценка, как бы незначительна она ни была. Получение гонорара было для меня сущим праздником. Возвращаясь домой, я на радостях купил матери цветок, отцу туфли, брату папирос. Первый гонорар исчез, но я все-таки был очень счастлив".

Предсказанная господином Скрипицыным литературная слава и невероятные литературные заработки, увы, не состоялась. Не зря, видимо, прогорела "Россия" - Скрипицын не чувствовал рынок. Хотя, вхождение в профессию и вправду было бурным. Сам Иван Бунин писал: "Г. Телешов - один из наиболее талантливых и симпатичных беллетристов, вступивших за последнее время на литературное поприще. Дарование его сказалось еще в первой книге его рассказов, выпущенных, если не ошибаемся, года три тому назад под заглавием "На тройках"…

Чувствуется, что г. Телешов описывает только то, что хорошо знает и что действительно дорого и интересно ему; рассказывает он необыкновенно просто, точно и сжато, с умом и наблюдательностью здоровой и хорошей натуры".

Кстати, тот самый сборник - "На тройках" - выпущен был именно сытинским издательством. Тем самым, которое и поглотило со временем дом его юности - ведь эту избушку снесли ради нужд именно типографии - бывшей Сытина, а ныне Первой Образцовой.


* * *

А еще у Телешовых проживала семья Харузиных. Этнограф В. Харузина писала в мемуарах: "В 1866 году - год моего рождения - моя семья жила на Малой Ордынке, в доме Телешова, в приходе св. Георгия на Всполье, где меня и крестили. Я видала этот дом впоследствии многократно и помню, что это был деревянный, обшитый тесом дом с мезонином, окрашенный в темно-коричневую краску. Он стоял во дворе, подъездом во двор, и к его забору почти вплотную примыкал узкий проход, соединяющий Малую Ордынку с "монастырем" церкви св. Георгия на Большой Ордынке. Мне интересно было бы восстановить жизнь небогатого еще купеческого семейства того времени в этом скромном доме, но для этого у меня очень мало материала: воспоминания раннего детства моей сестры и рассказы моей кормилицы".

Благодаря как раз этой кормилице до нас и дошла атмосфера того небольшого московского домика: "Вот пришла ко мне моя кормилица. Годами она еще не стара, но выглядит совсем старушкой. У нее такая своеобразная речь, а способ держаться - хорошей и доброй старушки-богаделки. Она ежеминутно крестится на висящий у меня в углу большой образ Спасителя (наша родовая икона, переходящая от младшей дочери к младшему сыну, от младшего сына к младшей дочери и т.д.) и оглядывается в моей светлой, хорошенькой и уютной комнате. И говорит, говорит.

- Царство небесное папаше-то - какое создание оставил вам. Вот жизнь-то соорудил вам, своими трудами. Хо-рошо, хо-рошо. Молиться должны вы, Вера Миколаевна, за него - царство ему небесное. Хороший был барин. Царство ему небесное.

Мне необычайно дорого, что не забыли моего папу, что через много лет после его смерти его вспоминают с любовью, - и я слушаю, не прерывая.

- Как жили-то у вас в Телешовом-то доме - и-их как жили. Всего было - полный дом. Хозяин хороший был папаша. Как осень, бывало, воза тянутся - с рыбой. Солонина своя - кадками. Капуста, огурцы - сколько хочешь. Хо-рошее было житье. Квасы какие... Тетя-то ваша, Анна Михайловна (младшая сестра мамы, жившая у нас в доме до своего замужества и заведовавшая хозяйством), бывало: "Ешь, ешь, кормилица. Ешь побольше, лучше кормить станешь".

- Вера Миколавна, милая, - продолжает кормилица, наклоняясь ко мне и уже почти шепча, - народ ноне не тот стал. Спроси у нас, старинного народа. Крепкий был народ. Жалованье какое было?.. Три рубля! (Тут кормилица уже совсем нагнется ко мне и произнесет эти слова торжественным шепотом.) ...Правду я говорю? Икона тебе святая! (Она вскочит на ноги и перекрестится на образ, низко кланяясь.) ...Строго было - был порядок. Теперь народ вольный стал. А тогда - харчи какие были! Ворота растворены - кто хочет, приходи. Всего было довольно: запасы свои. Одного птичьего молока не хватало!

Сколько раз ни приходила ко мне кормилица, она постоянно возвращалась к этой теме - к поразившему ее раз навсегда довольству и сытости, с которыми она, очевидно, в течение последующей своей жизни горько сравнивала общее сужение материальной жизни, все возрастающую дороговизну.

Милая моя кормилица! Уже взрослой девушкой я любила выслушивать ее постоянно повторяющиеся рассказы. Они давали мне впечатление далекой жизни нашей семьи. Они говорили о простом, но все-таки более просторном доме, чем нынешние, даже хорошие квартиры, о дворике, поросшем зеленой травой, на который выходила гулять няня со старшими детьми ("Мишенька во какой был", - говорила кормилица, показывая рукой) и кормилица со своей питомицей, о простоте и патриархальности той жизни, где, наверное, дети не знали другого общества, кроме няни, кормилицы и горничной Даши, о мезонине, где помещались дети, откуда их, по установленному обычаю, водили вниз и приносили на руках здороваться с мамашей.

- Строго у нас было. Порядок - чтобы все чисто. Анна Михайловна, бывало, все ходит: "Смотри, кормилица, чтобы у тебя все было чисто". Папаша - царство ему небесное - дня не пропустит - по вечерам приходит посмотреть на вас, перекрестить".

Быт, который уже сотню лет назад казался восхитительно патриархальным.