Приключения шаляпинского дома

Доме № 25 по Новинскому бульвару - особняк Шаляпина. Он приобрел его в 1910 году, и жил здесь вплоть до 1922 года, до эмиграции. Старшая дочь Шаляпина Ирина вспоминала: "Вдруг кто-то из ближайших приятелей моего отца сообщил, что очень недорого продается особняк на Новинском бульваре. Место по своему расположению было прекрасно: дом выходил на тенистый, усаженный липами бульвар. Но самым главным достоинством этого владения был огромный, почти с десятину сад. Этот дом и был куплен отцом в 1910 году. По своей архитектуре он ничего особенного собой не представлял. Типичный московский особняк, деревянный, штукатуренный, на каменном фундаменте, одноэтажный со стороны фасада и двухэтажный - со двора.
Комнат было много. Внизу помещались комнаты отца и матери, далее гостиная, кабинет, бильярдная, столовая, зал. По деревянной лестнице можно было подняться на второй этаж, выходивший во двор. Здесь было несколько комнат. Кухня, как в большинстве старинных особняков, находилась в подвальном этаже. Тут была огромная плита и русская печь. Отопление во всем доме - голландское, чему был очень рад отец, так как паровое отопление вредно влияло на его горло.
Оказалось, однако, что ни водопровода, ни канализации в доме не существует; за водой надо было ходить на Кудринскую площадь, посреди которой помещалась водокачка.
Решено было эти недочеты устранить, а вместе с этим в ванную комнату и в кухню подвести газ от уличного газового освещения. По тем временам это было событием в Москве, и к нам впоследствии приходили любопытные смотреть на это новшество.
Комната отца примыкала к передней и залу; она была довольно просторна, с итальянским окном, выходящим во двор. Рядом с комнатой - умывальная; из нее по деревянной лесенке можно было подняться на антресоли, очень светлые благодаря двум окнам, выходящим в палисадник. Позднее отец велел перенести туда кровать и спал наверху на площадке.
Обставлен был наш особняк просто, но добротно; его главным украшением служила библиотека отца, подобранная в основном А. М. Горьким. Роскошью в нашем доме был бильярд, купленный моей матерью для отца, который увлекался этой игрой.
В остальном все было довольно просто.
Мы, дети, помещались на втором этаже. Это было наше царство; вниз приходили мы, когда хотели, но если у отца были гости, то мы являлись только по приглашению.
Уютный и складный был наш домик, и его усиленно стали посещать многочисленные друзья и знакомые Федора Ивановича; в нем собирались интереснейшие люди нашего времени.
Отец часто уезжал на гастроли, поэтому очень радовались, когда он бывал в Москве. Вся жизнь как-то вдруг менялась. В доме царило приподнятое настроение. Сразу становилось шумно и оживленно. Без конца звонил телефон, и Василий - китаец, служащий Федора Ивановича, носивший в ту пору длинную косу, - ловко скользя по паркету, то и дело выходил на парадное открывать дверь званым и незваным гостям.
А гостей было много. Это были все те же закадычные друзья Федора Ивановича - главным образом художники, литераторы, режиссеры и совсем случайно кто-либо из чиновников или купцов.
Отец вставал поздно, так как обычно ложился в три-четыре часа утра. После спектаклей или концертов он в большинстве случаев уезжал куда-нибудь в гости или в компании друзей отправлялся посидеть в ресторане "Эрмитаж" или "Метрополь".
Я любила утром зайти к отцу в комнату, отдернуть занавески и взглянуть на него; а он, щурясь и потягиваясь, улыбался мне, а затем начинал распеваться сначала на пианиссимо, а потом, вздохнув полной грудью, пробовал голос в полную силу.
Если голос звучит хорошо, то и настроение хорошее. Василий приносит ему утренний чай. В комнату вбегает любимый бульдог отца - "Булька", неся во рту газету, чему научил его китаец Василий.
Выпив чай, просмотрев газету, поиграв с Булькой и поговорив с ним на каком-то особом "собачьем языке", отец вставал и принимал душ; но сразу не одевался, а долго еще расхаживал в длинном шелковом халате, делавшем его и без того высокую фигуру еще выше. На ноги он неизменно надевал "мефистофельские" туфли из красного сукна с острыми, загнутыми кверху носами - он их принес из театра и носил вместо комнатных…
Из белого зала, где стоял рояль, стеклянная дверь вела на террасу, выходившую в палисадник. В палисаднике рос каштан, окруженный тополями, дальше густые кусты жасмина, боярышника и сирени.
Весной дверь на террасу была открыта. Стоило отцу запеть и вдохнуть в себя воздух, как пух с тополей влетал в рот, и отец начинал ворчать: "Черт знает, что это за деревья - тополя, то ли дело каштан, посмотри, как он благороден и как чудно цветет"".
Федор Иванович предпочитал жить так называемым открытым домом - тут вместе и порознь бывали Максим Горький, Александр Куприн, Сергей Рахманинов, Валентин Серов, Мария Ермолова, Леонид Андреев, Константин Коровин, Валентин Поленов, братья Виктор и Аполлинарий Васнецовы.
Его дочь вспоминала: "Отец любил людей, поэтому наш дом был полон гостями. Приходили запросто: сидели либо в комнате отца, либо в столовой. Беседы начинались обычно с политики, искусства и заканчивались шутками и анекдотами. Здесь царил Коровин, неподражаемый мастер рассказа. Нередко и Федор Иванович увлекал всех забавными историями.
Если Федор Иванович не спешил на репетицию, то переходили в бильярдную. Тут и я принимала посильное участие в игре, выполняя роль "маркера", что давало мне возможность, несмотря на протесты матери, быть среди "больших". Отец играл на бильярде хорошо, но случалось и проигрывал. Тогда он расстраивался.
Вообще он был очень самолюбив. Во что бы он ни играл, он хотел непременно выиграть, и, конечно, не ради денег, а для того, чтобы испытать чувство победителя. И когда удача улыбалась ему, он становился веселым, остроумным и по-детски радовался хотя бы и самому незначительному выигрышу.
Часто среди дня приходил Ф. Ф. Кенеман, постоянный аккомпаниатор Федора Ивановича, и они за роялем проходили или репетировали романсы. Хорошо помню, как отец работал над "Приютом" Шуберта и долго объяснял Кенеману, как играть вступительную музыкальную фразу".
Желанным гостем здесь бывал скульптор Сергей Коненков. Дочь Шаляпина Ирина Федоровна вспоминала: "Мне посчастливилось познакомиться с Сергеем Тимофеевичем давно. Было это в 1918 году, когда он впервые пришел к нам домой (а жили мы тогда на Новинском бульваре, ныне улица Чайковского). Отец был нездоров и лежал в постели. Я зашла к нему в комнату. У его кровати сидел мужчина со смугловатым лицом. Было что-то притягательное в его зорком взгляде, самобытной манере говорить и держать себя. Отец с гордостью представил его: "Это сам Коненков". Ничего больше не надо добавлять: со слов Федора Ивановича мы и раньше знали о скульпторе.
Шаляпин не раз бывал в мастерской Сергея Тимофеевича, находившейся по соседству с нами, на Пресне, и всегда, возвращаясь оттуда, не уставал рассказывать о произведениях Коненкова, о его вдохновенном творчестве, работоспособности. Он по-настоящему любил его".
Рубен же Симонов, актер и педагог, бывал в особняки будучи юношей. В его памяти сохранилась любимая комната Щаляпина, "такая низкая, что когда Федор Иванович вставал, казалось, потолок лежит на его плечах. В комнате было много книг. На стенах развешаны портреты с автобиографиями Толстого, Чехова, Горького, рисунки Врубеля, Коровина, Головина и других художников, с кем был связан творческой дружбой Федор Иванович".
Один из современников, Василий Ведищев писал: "В 1913 году я учился на четвертом курсе вокального факультета Московской консерватории. Чтобы заработать на жизнь, пел в хоре в спектаклях Художественного театра… Одним из руководителей музыкальной части театра был в то время композитор Николай Александрович Маныкин-Невструев. Накануне рождественских праздников собрал Маныкин-Невструев нас, хористов, и объявил:
- Вот что, друзья мои, хочу организовать октет и разучить свою "Песню убого странника"… Выучить надо как следуют, потому что сольную партию согласился петь сам Федор Иванович Шаляпин!"
Правда, в какой-то момент, как это нередко случалось, Шаляпин петь отказался - дескать, устал. Петь пришлось автору воспоминаний, Ведищеву. Что он, собственно и проделал. А потом набрался храбрости и напросился на подарки - портреты Шаляпина:
"- Федор Иванович, подарите нам свои фотографии… Какая бы это была память на всю жизнь!..
- Ну, что ж, - ответил он, - охотно подарю! Приходите ко мне завтра днем…
Мы посоветовались "всем миром", и меня уполномочили пойти к Шаляпину.
На следующий день я пришел к нему на Новинский. Дверь отворил сам Федор Иванович. Он узнал меня и, вспомнив о своем обещании, сразу же позвал слугу.
- Василий, - сказал Шаляпин слуге, - принеси фотографии!
Через несколько минут слуга доложил:
- Фотографий нет, Федор Иванович… Есть карточки…
- Ну давай карточки!
Шаляпин взял несколько портретов, посмотрел на них, подумал и, хотя нас было восемь, надписал только двум: мне и тенору Яковенко, который ему понравился…
- Звоните мне, когда вздумаете, - сказал, прощаясь, Шаляпин и, оторвав клочок бумаги, написал номер телефона: 269-91".
А вот воспоминания еще одного современника, И. Штейна: "Однажды на Сухаревсхом рынке, на развале у букиниста, я увидел маленький альбом любительских фотографий. Многие снимки запечатлели Шаляпина совсем еще молодого. Яне мог пройти мимо этою редкого альбома и, не раздумывая. купил его на последние деньги. В течение нескольких лет он был предметом зависти моих товарищей-студентов‚ таких же пламенных почитателей Шаляпина.
Началась первая империалистическая война, меня мобилизовали в армию и в качестве вольноопределяющегося первого разряда зачислили в маршевую роту. Ожидая со дня на день отправки "на фронт", я как-то увидел афишу. взволновавшую меня необычайно: Шаляпин давал в Большом театре концерт, весь сбор с которого поступал в фонд "Лазарета имени Шаляпина".
Я метался по городу в поисках билета, но достать его не смог. А мне так хотелось - может быть. последний раз в жизни! послушать Федора Ивановича. В отчаянии я решил: пойду к Шаляпину, расскажу о своей неудаче и попрошу помочь приобрести билет.
Захватив заветную пачку театральных билетов и купленный на Сухаревке альбом, я отправился в полной военной форме в особняк Шаляпина на Новинский. Слуга долго не хотел впускать меня в дом, ссылаясь на то, что "Федор Иванович перед выступлением всегда молчат и не велят беспокоить". Отчаяние придавало мне силы, а я не отступал и настойчиво просил непременно вручить ее лично.
Неожиданно в прихожую, где я препирался со слугой, вошел тот. кто был моим кумиром. Я испугался, оказавшись рядом с Шаляпиным, но вдруг почувствовал, что вместо меня родился какой-то другой человек, и вот тот другой человек смело сказал:
- Федор Иванович, я ваш горячий поклонник. Я ни разу не пропустил ни одною вашего выступления. Посмотрите, я храню билеты, которые покупал на ваши спектакли и концерты. Но на завтрашний концерт я не смог достать билет. На днях я ухожу на фронт. может случиться, что никогда уже вас не услышу. Помогите!..
Произнеся сию тираду, я положил на стол пачку красных, синих, зеленых билетов. Хмурое лицо Шаляпина посветлело.
- Все это хорошо, - проговорил он mezza voce‚ - но на завтрашний концерт и у меня билетов нет...
Я сделал вид, что не слышал его слов, и продолжал:
- Вот что я принес вам в подарок!
Шаляпин взял из моих рук альбом, перелистал его и восхищенно воскликнул:
- Да ведь это наш казанский семейный альбом!.. Ну и находка!.. Как он к вам попал?
- Купил на Сухаревке у такого-то букиниста, - ответил я.
Шаляпин, не выпуская альбома из рук, вынул из кармана бумажник, порылся и медленно протянул мне билет.
Вечером следующего для я впервые в жизни сидел в пятом ряду партера".
А вот воспоминания репетитора шаляпинских детей Бориса Стечкина: "Давно это было. Я учился в Московском высшем техническом училище, жил бедно, постоянно нуждаясь в деньгах.
Однажды великая русская актриса Гликерия Николаевна Федотова, в доме которой на Плющихе я бывал довольно часто, сказала мне, чтобы я поехал по одному адресу, где меня как будто согласны взять репетитором.
На следующий день я отправился на Новинский бульвар, нашел особняк, указанный Федотовой и позвонил.
Молодая, красивая женщина, которой я представился, оглядела меня с головы до ног.
- Познакомьтесь с вашими будущими учениками, - сказала она на ломаном русском языке. Вот Борис, вот Федор, а вот Татьяна.
Это были младшие дети Федора Ивановича Шаляпина.
Иола Игнатьевна - жена Шаляпина - затем объявила, что будет платить мне тридцать пять рублей в месяц, и тут же показала отведенный для занятий мезонин.
Несколько раз на уроки приходил Федор Иванович. Он сидел молча, громадный, сильный, в пестром халате, и внимательно слушал, как я учу его детей читать, писать, считать, - Таню, Бориса и Федора я готовил к поступлению в первый класс гимназии".

* * *
Во время Первой мировой войны Шаляпин открыл здесь госпиталь, и лично пел перед солдатами. Городской голова, побывав на открытии и увидев, как здесь все прекрасно оборудовано, предложил Федору Ивановичу вместо солдатского сделать этот госпиталь офицерским. Но тот отказался, сказав: "Вот потому именно, что лазарет оборудован хорошо, здесь будут лечиться солдаты".
Федор Иванович писал: "Русские солдаты… брали Перемышль и Львов, теряли их и снова наступали. Война затягивалась и приобретала удручающую монотонность. С каждым месяцем становилось все яснее, что немец силен, что воевать с ним победоносно не очень-то легко. Я изредка видал солдат и беседовал с ними. Дело в том, что желая так или иначе быть полезным и оправдать мое отсутствие в траншее, я открыл два госпиталя - один в Москве, другой в Петербурге. В общем на 80 человек, которых во все время войны я кормил и содержал на личные мои средства. Мне в этом отношении пошли великодушно навстречу мои друзья, врачи, которые денег у меня за работу в госпиталях не брали. Больных перебывало у меня за годы войны очень много. Я посещал их и иногда развлекал пением. Из бесед с солдатами я вынес грустное убеждение, что люди эти не знают, за что, собственно, сражаются. Тем патетичнее казалась мне их безропотная готовность делать свое дело... Монотонно текла война".
В 1918 году устроил "Маленькую студию", впоследствии переименованную в Шаляпинскую - тоже своего рода жест доброй воли.
Максим Горький писал: "Ф. Шаляпин - лицо символическое; это удивительно целостный образ демократической России, это человечище, воплотивший в себе все хорошее и талантливое нашего народа, а также многое дурное его. Такие люди, каков он, являются для того, чтобы напомнить всем нам: вот как силен, красив, талантлив русский народ! Вот плоть от плоти его, человек, своими силами прошедший сквозь тернии и теснины жизни, чтобы гордо встать в ряд с лучшими людьми мира, чтобы петь всем людям о России, показать всем, как она - внутри, в глубине своей - талантлива и крупна, обаятельна. Любить Россию надо, она этого стоит, она богата великими силами и чарующей красотой.
Вот о чем поет Шаляпин всегда, для этого он и живет, за это мы бы и должны поклониться ему благодарно, дружелюбно, а ошибки его в фальшь не ставить и подлостью не считать.
Любить таких людей надо и ценить их высокою ценою, эти люди стоят дороже тех, кто вчера играл роль фанатика, а ныне стал нигилистом.
Федор Иванов Шаляпин всегда будет тем, что он есть: ослепительно ярким и радостным криком на весь мир: вот она " Русь, вот каков ее народ" дорогу ему!"
Власти, увы, не разделяли мнения писателя Максима Горького. Вскоре они сами стали поставлять Шаляпину соседей. С. Г. Скиталец вспоминал: "Как-то ранней весной во время его гастролей зашел к нему в Москве в его прежний особняк. Был дождливый день.  Национализированный дом был полон "жильцами", занявшими все комнаты по ордеру. Самого его я нашел наверху, на площадке лестницы мезонина. Площадка старого московского дома была застеклена и представляла что-то вроде сеней или антресолей. Вместо потолка - чердак. Топилась "буржуйка", а на кровати лежал Шаляпин в ночной рубашке.
По железной крыше стучал дождь.
Завидя меня, взбиравшегося к нему по крутой и узкой деревянной лестнице черного хода, он весело засмеялся и, протягивая мне руку, великолепно продекламировал стихи Беранже:

Его не огорчит, что дождь сквозь крышу льется!
Да как еще смеется!
Да ну их! - говорит".

Художник Константин Коровин вспоминал: "Федор Иванович все время пребывал в полном недоумении. Часто ездил в Кремль, к Каменеву, Луначарскому, Демьяну Бедному. И приходя ко мне, всегда начинал речь словами:
- В чем же дело? Я же им говорю: я имею право любить мой дом. В нем же моя семья. А мне говорят: теперь нет собственности - дом ваш принадлежит государству. Да и вы сами тоже. В чем же дело? Значит, я сам себе не принадлежу. Представь, я теперь, когда ем, думаю, что кормлю какого-то постороннего человека. Это что же такое? Что же, они с ума сошли, что ли? Горького спрашиваю, а тот мне говорит: погоди, погоди, народ тебе все вернет. Какой народ? Крестьяне, полотеры, дворники, извозчики? Какой народ? Кто? Непонятно. Но ведь и я народ.
- Едва ли, - сказал я, - ты помнишь, Горький как-то говорил у меня вечером: кто носит крахмальные воротники и галстухи - не люди. И ты соглашался.
- Ну, это так, не серьезно...
Он помолчал и заговорил вновь:
- Пришли ко мне какие-то неизвестные люди и заняли половину дома. Пол сломали, чтобы топить печку. В чем же дело?.. Если мне не нужны эти портки, - показал он на свои панталоны, - то что же будут делать портные? Если я буду жить в пещере и буду прикрывать себя травой, то что будут делать рабочие? Трезвинский говорит в Всерабисе: "Дайте-ка мне две тысячи рублей в вечер, как получает Шаляпин, я буду петь лучше его"... Вино у меня из подвала украли, выпили и в трактир соседний продали...
- Посмотри, пожалуйста, - Шаляпин показал в окно, - пустые бочки везут в одну сторону, а другие ломовые везут такие же бочки в другую сторону. Смотри: глобус, парты школьные - это школа переезжает. Вообще, все переезжают с одного места на другое. Точно кто-то издевается. Луначарский говорит, что весь город будет покрыт садами. Лекции по воспитанию детей и их гигиене будут читать... А в городе бутылки молока достать нельзя".
В 1922 году Федор Иванович уехал из советской России. Официально - на лечение. Но так и не вернулся. Начался новый, европейский период жизни Шаляпина.