Вместо табачной фабрики

Дом № 10 по Большой Садовой улице - московская легенда. Он был построен в 1903 году по проекту архитекторов Юдицкого и Милкова для московского табачника Пигита (его фабрика "Дукат" располагалась на противоположной стороне Садового кольца, в одной из улочек). Квартиры верхних этажей оборудовали как мастерские художников. Среди них был Рябушинский, а в советское время - А. Лентуллов и П. Кончаловский. Бывал здесь и Суриков.

Андрей же Белый вспоминал: "Уже поздней в памяти моей вырастает квартира А. С. Тинкер, в которой не раз я бывал (Триумфальная-Садовая, дом Пигит), зная, что квартира - ход в нелегальную катакомбу; но я не знал, что немного позднее лечивший мои зубы доктор Дауге - другой ход: в ту же катакомбу; за стеною комнаты, где он сверлил мои зубы, происходили ответственнейшие совещания большевистской партии".

Один из обитателей дома Пигит писал: "Сначала дом не предназначался для жилья - богач Пигит строил табачную фабрику. Но в самый разгар строительства пришло запрещение возводить фабрику внутри Садового кольца. Пигит не растерялся, и промышленное здание быстро превратилось в жилое. Фабрика "Дукат" выросла по соседству, в Тверском-Ямском переулке...

До реконструкции Садового кольца, еще не стиснутый громадами каменных соседей, дом выглядел внушительно. Шикарные эркеры, лепные балконы... Нарядный, полукругом выгнутый палисадник отделял здание от тротуара... Бельэтаж с длинными балконами на улицу занимал сам Пигит. Компаньон его, владелец гильзовой фабрики Катык („Покупайте гильзы Катыка!"), разместился на четвертом этаже... Директор Казанской железной дороги Пентка... Управляющий московской конторой императорских театров... фон Бооль (это про него шаляпинское: "Я из него весь "фон" выбью, одна "боль" останется!"). А одно время обитал тут даже миллионер Рябушинский - в огромной художественной студии, снятой якобы для занятий живописью, а на самом деле для внесемейных развлечений...

В 1910 г. вместе с женой Ольгой Васильевной и детьми Наташей и Мишей сюда въехал Петр Петрович Кончаловский... К Кончаловским потянулись со всех сторон люди искусства: Шаляпин, пианисты Боровский, Игумнов, Орлов, скульптор Коненков. Живал здесь (и подолгу)... Василий Иванович Суриков (отец Ольги Васильевны)... Многие знаменитости перебывали и в студии Кончаловского: Качалов, Москвин, Гельцер, Голованов и Нежданова... Сергей Прокофьев, Алексей Толстой... За столом собиралась группа живописцев, известная под названием „Бубновый валет". Кроме самого Кончаловского туда входили такие первоклассные художники, как Фальк, Лентулов, Куприн, Рождественский, Осьмеркин".


* * *

Кстати, упоминавшийся выше Катык был одним из отцов-основателей креативной рекламы. В частности, газета "Руль" писала в 1909 году: "Изобретательные предприниматели снимают свои предприятия во время производства работы и бесплатно раздают ленты-снимки в электрические театры, которые включают их в свои программы. Так сделала гильзовая фабрика "Катык", в настоящее время намерены также поступать и другие фирмы. В настоящее время происходят синематографические снимки на фабриках Прохоровской мануфактуры, Эйнем и чайной фирмы Высоцкого. Ведет переговоры об этом и газета "Русское Слово".

В Москве организуется бюро для сочинения промышленных синематографических реклам; так как снятие одного производства работ и внутренности фабрик делает картину скучной, то намереваются с ним связывать сцены драматического и комического содержания".

Реклама же "Катыка" сообщала: "Каждая сотня наших гильз для удобства Гг. курящих снабжена гигроскопическ. химически очищенной ватой, уничтожающий никотин табака".


* * *

Самым же известным жителем этого дома был писатель Михаил Афанасьевич Булгаков. Он сначала жил в подъезде слева, в квартире № 50, а потом переехал в подъезд справа и стал жать напротив своей бывшей квартиры. Дом послужил местом, где Булгаков размещал своих многочисленных литературных героев, в первую очередь, "Мастера и Маргариты".

История вселения в тот дом описана Булгаковым в рассказе "Воспоминание…". Формально он посвящен Ленину, однако же в действительности в нем описывается бедственное положение Михаила Афанасьевича, только что приехавшего в столицу и роль Крупской в его избавлении от бед: "Я отправился в жилотдел и простоял в очереди 6 часов. В начале седьмого часа я в хвосте людей, подобных мне, вошел в кабинет, где мне сказали, что я могу получить комнату через два месяца.

В двух месяцах приблизительно 60 ночей, и меня очень интересовал вопрос, где я их проведу. Пять из этих ночей, впрочем, можно было отбросить: у меня было 5 знакомых семейств в Москве. Два раза я спал на кушетке в передней, два раза - на стульях и один раз - на газовой плите. А на шестую ночь я пошел ночевать на Пречистенский бульвар. Он очень красив, этот бульвар, в ноябре месяце, но ночевать на нем нельзя больше одной ночи в это время. Каждый, кто желает, может в этом убедиться. Ранним утром, лишь только небо над громадными куполами побледнело, я взял чемоданчик, покрывшийся серебряным инеем, и отправился на Брянский вокзал. Единственно, чего я хотел после ночевки на бульваре, - это покинуть Москву. Без всякого сожаления я оставлял рыжую крупу в мешке и ноябрьское жалованье, которое мне должны были выдавать в феврале. Купола, крыши, окна и московские люди были мне ненавистны, и я шел на Брянский вокзал".

Но приятель, встреченный счастливым образом у Брянского (ныне Белорусского) вокзала, приютил писателя. Осталось только прописаться.

Правда, прописывать Булгакова никто не собирался. Тогда последний записался на прием к Надежде Крупской: "В три часа дня я вошел в кабинет. На письменном столе стоял телефонный аппарат. Надежда Константиновна в вытертой какой-то меховой кацавейке вышла из-за стола и посмотрела на мой полушубок.

- Вы что хотите? - спросила она, разглядев в моих руках знаменитый лист.

- Я ничего не хочу на свете, кроме одного - совместного жительства. Меня хотят выгнать. У меня нет никаких надежд ни на кого, кроме Председателя Совета Народных Комиссаров. Убедительно вас прошу передать ему это заявление.

И я вручил ей мой лист.

Она прочитала его.

- Нет, - сказала она, - такую штуку подавать Председателю Совета Народных Комиссаров?

- Что же мне делать? - спросил я и уронил шапку.

Надежда Константиновна взяла мой лист и написала сбоку красными чернилами:

Прошу дать ордер на совместное жительство. 

И подписала:

Ульянова. 

Точка.

Самое главное то, что я забыл ее поблагодарить.

Забыл.

Криво надел шапку и вышел.

Забыл".


* * *

В результате Михаил Афанасьевич сделался полноценным жителем квартиры № 50 дома по улице Большой Садовой, 10. Куда впоследствии привел и свою первую супругу, Татьяну Николаевну, урожденную Лаппа.

Булгаков сообщал в письме сестре: "Самый ужасный вопрос в Москве - квартирный. Живу в комнате, оставленной мне по отъезде Андреем Земским. Больш. Садовая, 10, кв. 50. Комната скверная, соседство тоже, оседлым себя не чувствую, устроиться в нее стоило больших хлопот".

А Татьяна Николаевна описывала, как создавался здешний быт: "В комнате этой была уже мебель - два шкафчика, письменный стол ореховый, диван, большое зеркало, походная кровать складная, два шкафчика, кресло дырявое… Была даже кое-какая посуда - супник белый. А ели мы сначала на белом кухонном шкафчике. Потом однажды я шла по Москве и слышу: "Тасенька, здравствуй!" Это была жена саратовского казначея. Она позвала меня к себе: "Пойдем - у меня же твоя родительская мебель". Оказывается, она вывезла из Саратова мебель, в том числе стол родителей. Стол был ореховый, овальный, на гнутых ножках. Мы пошли с Михаилом, ему стол очень понравился, и мы его взяли и взяли еще наше собрание сочинений Данилевского в хороших переплетах… Стол был бабушки со стороны отца, а ей достался от кого-то из предков… Потом мы купили длинную книжную полку - боковинами ее были два сфинкса - и повесили ее над письменным столом.

Как-то один еврей привез какому-то из пигитских рабочих мебель. А того то ли дома не было, то ли он не взял - постучал в нашу дверь: "Не нужна мебель?" Меня тогда не было, уезжала, наверно, к сестре. Булгаков посмотрел, мебель ему понравилась. И дешево продавали, а он как раз получил тогда за что-то деньги. Это была будуарная мебель во французском стиле - шелковая светло-зеленая обивка в мелкий красный цветочек. Диванчик, кресло, два мягких стула, туалетный столик с бахромой… Два мягких пуфа. Для нашей комнаты эта мебель совсем не подходила - она была слишком миниатюрной для довольно большой комнаты (25 м2 или больше). Но Михаил все хотел, чтоб в комнате было уютно".

Здесь Булгаков работал над романом "Белая гвардия" и сотрудничал с берлинской эмигрантской газетой "Накануне".

Очарователен был камерный фонтанчик, установленный во дворе дома Пигита. Мальчик и девочка под зонтиком, а потому - сухие за потоками воды. Увы, со временем этот фонтан был утрачен. Дом же стоит до сих пор.


* * *

Илья Давыдович Пигит, владелец табачной фабрики "Дукат", был переименован М. Булгаковым в Эльпита. Михаил Афанасьевич посвятил этому дому рассказ "№ 13 - Дом Эльпит-Рабкоммуна": "Так было. Каждый вечер мышасто-серая пятиэтажная громада загоралась ста семидесяти окнами на асфальтированный двор с каменной девушкой у фонтана. И зеленоликая, немая, обнаженная, с кувшином на плече все лето гляделась томно в кругло-бездонное зеркало. Зимой же снежный венец ложился на взбитые каменные волосы. На гигантском гладком полукруге у подъездов ежевечерне клокотали и содрогались машины, на кончиках оглоблей лихачей сияли фонарики-сударики. Ах, до чего был известный дом. Шикарный дом Эльпит.

В зимние вечера, когда бес, прикинувшись вьюгой, кувыркался и выл под железными желобами крыш, проворные дворники гнали перед собой щитами сугробы, до асфальта расчищали двор. Четыре лифта ходили беззвучно вверх и вниз. Утром и вечером, словно по волшебству, серые гармонии труб во всех 75 квартирах наливались теплом. В кронштейнах на площадках горели лампы... В недрах квартир белые ванны, в важных полутемных передних тусклый блеск телефонных аппаратов... Ковры... В кабинетах беззвучно-торжественно. Массивные кожаные кресла. И до самых верхних площадок жили крупные массивные люди. Директор банка, умница, государственный человек с лицом Сен-Бри из "Гугенотов", лишь чуть испорченным какими-то странноватыми, не то больными, не то уголовными глазами, фабрикант (афинские ночи со съемками при магнии), золотистые выкормленные женщины, всемирный феноменальный бас-солист, еще генерал, еще... И мелочь: присяжные поверенные в визитках, доктора по абортам...

Большое было время...".

Можно сказать, что талант писателя, пусть и не точно, но все же предсказал мальчика с девочкой под зонтиком. Ведь в 1922 году, когда увидел свет этот рассказ, во дворе еще не было никаких фонтанов.


* * *

Квартира, где жили Булгаковы, была небольшая, а сам Михаил Афанасьевич со своей первой супругой занимал в ней маленькую комнатку. Потом он переехал - в тот же дом, в подъезд напротив.

Обстоятельства этого переезда были, мягко говоря, оригинальны. Татьяна Николаевна об этом вспоминала: "В этой квартире жил миллионер, Артур Манасевич. Он давал деньги домоуправлению на содержание дома - какие-то у них были свои дела… Его окна были как раз напротив наших - и он видел всю нашу жизнь… Когда умер его брат, им надо было кого-то вселять, и он сказал: "Самые тихие люди - Булгаковы". Комната была, конечно, хуже нашей первой - та была солнечная, а здесь венецианское стекло смотрело прямо в стену мастерской. Ну, он оклеил комнату обоями, говорил, что - телефон и все такое… Мы решили переехать".

Главное - здесь не было той полукриминальной атмосферы, которая была присуща первому жилью. Булгаков описал его в стихах:


На Большой Садовой

Стоит дом здоровый.

Живет в этом доме наш брат

Организованный пролетариат.

И я затерялся между пролетариатом

Как какой-нибудь, извините за выражение, атом.

Жаль, некоторых удобств нет,

Например - испорчен ватер-клозет.

С умывальником тоже беда:

Днем он сухой, а ночью из него течет вода.

Питаемся понемножку:

Сахарин и картошка.

Свет электрический - странной марки:

То потухнет, а то опять ни с того, ни с сего разгорится ярко.

Теперь, впрочем, уже несколько дней горит подряд,

И пролетариат очень рад.

За левой стеной женский голос выводит "бедная чайка...",

А за правой играют на балалайке.


Валентин Катаев так описывал это жилище: "По характеру своему Булгаков был хороший семьянин. А мы были богемой. Он умел хорошо и организованно работать. В определенные часы он садился за стол и писал свои вещи, которые потом прославились. Нас он подкармливал, но не унижая, а придавал этому характер милой шалости. Он нас затаскивал к себе и говорил: "Ну, конечно, вы уже давно обедали, индейку, наверное, кушали, но, может быть, вы все-таки что-нибудь съедите?"

У Булгаковых всегда были щи хорошие, которые его милая жена нам наливала по полной тарелке, и мы с Олешей с удовольствием ели эти щи, и тут же, конечно, начинался пир остроумия. Олеша и Булгаков перекрывали друг друга фантазией. Тут же Булгаков иногда читал нам свои вещи - уже не фельетоны, а отрывки из романа. Помню, как в один прекрасный день он сказал нам: "Знаете что, товарищи, я пишу роман, и если вы не возражаете, прочту несколько страничек". И он прочитал нам несколько отрывков очень хорошо написанного, живого, яркого произведения, которое потом постепенно превратилось в роман "Белая гвардия"".

А случалось, что заканчивались деньги, и участники булгаковских застолий отправлялись в казино. И почему-то выигрывали. Катаев писал: "Судьба почти всегда была к нам благосклонна.

Мы ставили на черное или на красное, на чет или на нечет и почему-то выигрывали. Может быть, нам помогала нечистая сила, о которой впоследствии синеглазый написал свой знаменитый роман.

Не делая второй ставки, и схватив свои шесть рублей, мы тут же бежали по вьюжной Тверской к Елисееву и покупали ветчину, колбасу, сардинки, свежие батоны и сыр чеддер - непременно чеддер! - который особенно любил синеглазый и умел выбирать, вынюхивая его своим лисьим носом, ну и, конечно, бутылки два настоящего заграничного портвейна.

Представьте себе, с какой надеждой ожидала нас в доме "Эльпит-рабкоммуна" в комнате синеглазого вся наша гудковская компания".

Сам же Булгаков предавался сладким грезам: "И вот брызнуло мартовское солнце, растопило снег. Еще басистей загудели грузовики, яростней и веселей. К Воробьевым горам уже провели ветку, там роют, возят доски, там скрипят тачки - готовят всероссийскую выставку.

И, сидя у себя в пятом этаже, в комнате, заваленной букинистическими книгами, я мечтаю, как летом взлезу на Воробьевы, туда, откуда глядел Наполеон, и посмотрю, как горят сорок сороков на семи холмах, как дышит, блестит Москва. Москва - мать".


* * *

Здесь же бывали персонажи "Мастера и Маргариты" - Воланд, Маргарита, Азазелло, дура-Аннушка и прочие герои популярного романа. Первоначально знаменитая квартира представляется как жилье Берлиоза: "А вы один приехали или с супругой?

- Один, один, я всегда один, - горько ответил профессор.

- А где же ваши вещи, профессор? - вкрадчиво спрашивал Берлиоз, - в "Метрополе"? Вы где остановились?

- Я? Нигде, - ответил полоумный немец, тоскливо и дико блуждая зеленым глазом по Патриаршим прудам.

- Как? А... где же вы будете жить?

- В вашей квартире, - вдруг развязно ответил сумасшедший и подмигнул.

- Я... я очень рад, - забормотал Берлиоз, - но, право, у меня вам будет неудобно... А в "Метрополе" чудесные номера, это первоклассная гостиница..."

И правда - через несколько минут поэту Берлиозу отрубают голову, и в его жилье вселяется сам Дьявол, он же Воланд. Который здесь дает свой знаменитый бал, королевой которого становится нагая Маргарита: "Маргарита со своим провожатым в это время уже была у дверей квартиры № 50. Звонить не стали, Азазелло бесшумно открыл дверь своим ключом.

Первое, что поразило Маргариту, это та тьма, в которую они попали. Ничего не было видно, как в подземелье, и Маргарита невольно уцепилась за плащ Азазелло, опасаясь споткнуться. Но тут вдалеке и вверху замигал огонек какой-то лампадки и начал приближаться. Азазелло на ходу вынул из-под мышки Маргариты щетку, и та исчезла без всякого стука в темноте. Тут стали подниматься по каким-то широким ступеням, и Маргарите стало казаться, что им конца не будет. Ее поражало, как в передней обыкновенной московской квартиры может поместиться эта необыкновенная невидимая, но хорошо ощущаемая бесконечная лестница. Но тут подъем кончился, и Маргарита поняла, что стоит на площадке. Огонек приблизился вплотную, и Маргарита увидела освещенное лицо мужчины, длинного и черного, держащего в руке эту самую лампадку. Те, кто имел уже несчастие в эти дни попасться на его дороге, даже при слабом свете язычка в лампадке, конечно, тотчас же узнали бы его. Это был Коровьев, он же Фагот.

Правда, внешность Коровьева весьма изменилась. Мигающий огонек отражался не в треснувшем пенсне, которое давно пора было бы выбросить на помойку, а в монокле, правда, тоже треснувшем. Усишки на наглом лице были подвиты и напомажены, а чернота Коровьева объяснялась очень просто - он был во фрачном наряде. Белела только его грудь.

Маг, регент, чародей, переводчик или черт его знает кто на самом деле - словом, Коровьев - раскланялся и, широко проведя лампадой по воздуху, пригласил Маргариту следовать за ним. Азазелло исчез".

И далее - по тексту знаменитого романа.

Между прочим, дом в романе фигурирует под номером 302-бис. Литературовед И. Бэлза даже вывел формулу, и не литературную, а полноценную математическую: (3+0+2)*2=10, причем слово bis здесь указывает на наличие нечистой силы (бiс - он, как говорится, и есть бiс).


* * *

В этом же доме, в мастерской художника Якулова произошла историческая встреча Сергея Есенина и Айседоры Дункан. Секретарь великой танцовщицы вспоминал: "Однажды меня остановил прямо на улице известный московский театральный художник Георгий Богданович Якулов. Он был популярен, оформлял в те годы премьеры крупных московских театров.

Кто мог предугадать, что благодаря этой нашей встрече на московской улице в тот же вечер произойдет встреча двух знаменитых людей, о которых вот уже свыше пятидесяти лет пишут и, может, еще долго будут писать газеты и журналы всего мира, создаются поэмы, романсы, пьесы, кинофильмы, музыка, картины, скульптуры...

- У меня в студии сегодня небольшой вечер, - сказал Якулов, - приезжайте обязательно. И, если возможно, привезите Дункан. Было бы любопытно ввести ее в круг московских художников и поэтов.

Я пообещал. Дункан согласилась сразу.

Студия Якулова помещалась на верхотуре высокого дома где-то около "Аквариума", на Садовой.

Появление Дункан вызвало мгновенную паузу, а потом - начался невообразимый шум. Явственно слышались только возгласы: "Дункан!"

Якулов сиял. Он пригласил нас к столу, но Айседора ужинать не захотела, и мы проводили ее в соседнюю комнату, где она, сейчас же окруженная людьми, расположилась на кушетке.

Вдруг меня чуть не сшиб с ног какой-то человек в светло-сером костюме. Он промчался, крича: "Где Дункан? Где Дункан?"

- Кто это? - спросил я Якулова.

- Есенин... - засмеялся он.

Я несколько раз видал Есенина, но тут я не сразу успел узнать его.

Немного позже мы с Якуловым подошли к Айседоре. Она полулежала на софе. Есенин стоял возле нее на коленях, она гладила его по волосам, скандируя по-русски:

- За-ла-тая га-ла-ва...

Трудно было поверить, что это первая их встреча, казалось, они знают друг друга давным давно, так непосредственно вели они себя в тот вечер.

Якулов познакомил нас. Я внимательно смотрел на Есенина. Вопреки пословице: "Дурная слава бежит, а хорошая лежит", - за ним вперегонки бежали обе славы: слава его стихов, в которых была настоящая большая поэзия, и "слава" о его эксцентрических выходках.

Роста он был небольшого, при всем изяществе - фигура плотная. Запоминались глаза - синие и как будто смущающиеся. Ничего резкого - ни в чертах лица, ни в выражении глаз.

...Есенин, стоя на коленях и обращаясь к нам, объяснял: "Мне сказали: Дункан в "Эрмитаже". Я полетел туда..."

Айседора вновь погрузила руку в "золото его волос"... Так они "проговорили" весь вечер на разных языках буквально (Есенин не владел ни одним из иностранных языков, Дункан не говорила по-русски), но, кажется, вполне понимая друг друга.

- Он читал мне свои стихи, - говорила мне в тот вечер Айседора, - я ничего не поняла, но я слышу, что это музыка и что стихи эти писал génie!

Было за полночь. Я спросил Айседору, собирается ли она домой. Гости расходились. Айседора нехотя поднялась с кушетки. Есенин неотступно следовал за ней. Когда мы вышли на Садовую, было уже совсем светло. Такси в Москве тогда не было. Я оглянулся: ни одного извозчика.

Вдруг вдали задребезжала пролетка, к счастью, свободная. Айседора опустилась на сиденье, будто в экипаж, запряженный цугом. Есенин сел с нею рядом.

- Очень мило, - сказал я. - А где же я сяду?

Айседора смущенно и виновато взглянула на меня и, улыбаясь, похлопала ладошками по коленям. Я отрицательно покачал головой. Есенин заерзал. Потом похлопал по своим коленкам. Он не знал ни меня, ни того, почему Айседора приехала на вечер со мной, ни того, почему мы уезжаем вместе. Может, в своем неведении даже... приревновал Айседору.

Я пристроился на облучке, почти спиной к извозчику. Есенин затих, не выпуская руки Айседоры. Пролетка тихо протарахтела по Садовым, уже освещенным первыми лучами солнца, потом за Смоленским свернула и выехала не к Староконюшенному и не к Мертвому переулку, выходящему на Пречистенку, а очутилась около большой церкви, окруженной булыжной мостовой. Ехали мы очень медленно, что моим спутникам, по-видимому, было совершенно безразлично. Они казались счастливыми и даже не теребили меня просьбами перевести что-то".

Это была церковь Успенья на Могильцах. Впоследствии Дункан шутила, что их в первую же ночь знакомства как на венчанье, трижды обвели вокруг аналоя.

Впрочем, существует и другая версия, менее романтичная. Якобы танцовщица увидела светловолосого юношу неземной красоты и спросила у знакомых, как его зовут. Ей ответили: "Сергей Есенин". В этот день было тезоименитство Сергея, и Айседора решила этим фактом воспользоваться - поздравить юного красавца с его Днем ангела. Подошла, сказала "Ангел" и поцеловала его в губы.

Пьяному поэту это почему-то не понравилось. "Отстань, стерва", - крикнул он и оттолкнул Дункан. Она, естественно, вообще не поняла, что происходит, и на всякий случай повторила поцелуй и "Ангела" еще раз. Тогда Есенин размахнулся и со всей дури съездил Айседоре по физиономии.

Она упала. Он моментально протрезвел, начал просить прощения, целовать ей руки и не только руки. Танцовщица пришла в себя, подошла к окну и написала на стекле бриллиантом своего кольца экспромт:


Esenin is a huligan,

Esenin is an angel


Далее обе версии совпадают.


* * *

Кстати, после революции Пигит успел продать свой дом Московскому Благушинскому Домовладельческому Акционерному Обществу. Впрочем, здесь оставались его родственники. Одна из них, Любовь Анатольевна Люкшина, вспоминала о своей коммуналке: "Мы занимали самую большую комнату в квартире. В этой зале раньше ставили спектакли, потому что мама рассказывала, что, когда они въехали, еще сохранялся подиум. Мама рассказывала, что лепнина до войны была покрыта позолотой, а в войну все коптили и красить-вырисовывать никто не стал бы, поэтому позолоту утратили - просто все побелили. Интересно, что стены в нашей комнате всегда белились, а потом брали каток с трафаретом, его окунали в золотистую краску и проводили рисунок. Обоев никогда не было, и было все очень симпатичненько. Мне нравились большие подоконники, у бабушки росли фикус и столетники во всех горшках".