Нащокинский рай

Дом 12 по Воротниковскому переулку известен тем, что здесь когда-то проживал друг Пушкина П. В. Нащокин.
Супруга Павла Воиновича писала: "Пушкин во время приездов в Москву останавливался у нас. Для него была даже особая комната в верхнем этаже, рядом с кабинетом мужа. Она так и назвалась "Пушкинской".
Муж мой имел обыкновение каждый вечер проводить в английском клубе. На этот раз он сделал то же. Так как помещение клуба было недалеко от нашей квартиры, то Павел Войнович, уходя, спросил нас, что нам прислать из клуба.
Мы попросили варенца и моченых яблок. Это были любимые кушанья поэта. Через несколько минут клубский лакей принес просимое нами.
Мы остались с Пушкиным вдвоем, и тотчас же между нами завязалась одушевленная беседа. Можно было подумать, что мы - старые друзья, когда на самом деле мы виделись всего во второй раз в жизни.
Впрочем, говорил больше Пушкин, а я только слушала. Он рассказывал о дружбе с Павлом Войновичем, об их молодых проказах, припоминал смешные эпизоды.
Более привлекательного человека и более милого и интересного собеседника я никогда не встречала.
В беседе с ним я не заметила, как пролетело время до 5 часов утра, когда муж мой вернулся из клуба.
- Ты соскучился небось с моей женой? - спросил Павел Войнович входя.
- Уезжай, пожалуйста, каждый вечер в клуб! - ответил всегда любезный и находчивый поэт.
- Вижу, вижу. Ты уж ей насплетничал на меня?! - сказал Павел Войнович.
- Было немножко… - ответил Пушкин, смеясь.
- Да, я теперь все твои тайны узнала от Александра Сергеевича, - сказала я.
С тех пор, как я уже говорила, Пушкин всякий раз, когда приезжал в Москву, останавливался и жил у нас".
Такая вот романтика богемных отношений пушкинских времен.
Впрочем, градус разговора иногда зашкаливал. П. И. Бартенев писал: "Весной 1836 г. Пушкин приехал в Москву, Нащокина не было дома. Дорогого гостя приняла жена его. Рассказывая ей о недавней потере своей, Пушкин, между прочим, сказал, что, когда рыли могилу для его матери в Святогорском монастыре, он смотрел на работу могильщиков и, любуясь песчаным, сухим грунтом, вспомнил о Войниче (так он звал его иногда): "Если он умрет, непременно его надо похоронить тут; земля прекрасная, ни червей, ни сырости, ни глины, как покойно ему будет здесь лежать". Жена Нащокина очень опечалилась этим рассказом, так что сам Пушкин встревожился и всячески старался ее успокоить, подавал воды и пр.".
А вот еще один сюжет, описанный Нащокиной: "К нам часто приезжала княжна Г., общая "кузина", как ее все называли, дурнушка, недалекая старая дева, воображавшая, что она неотразима. Пушкин жестоко пользовался ее слабостью и подсмеивался над нею. Когда "кузина" являлась к нам, он вздыхал, бросал на нее пламенные взоры, становился перед нею на колени, целовал ее руки и умолял окружающих оставить их вдвоем. Кузина млела от восторга и, сидя за картами (Пушкин неизменно садился рядом с ней) много раз в продолжение вечера роняла на пл плаок, а Пушкин, подымая, каждый раз жал ей ногу".
Баловнику было 37 лет.
И, наконец, история, рассказанная П. Бартеневым: "В пример милой веселости Пушкина Нащокин рассказал следующий случай. Они жили у Старого Пимена, в доме Иванова. Напротив их квартиры жил какой-то чиновник рыжий и кривой, жена у этого чиновника была тоже рыжая и кривая, сынишка - рыжий и кривой. Пушкин для шуток вздумал волочиться за супругой и любовался, добившись того, что та стала воображать, будто действительно ему нравится, и начала кокетничать. Начались пересылки: кривой мальчик прихаживал от матушки узнать у Александра Сергеевича, который час и пр. Сама матушка с жеманством и принарядившись прохаживала мимо окон, давая знаки Пушкину, на которые тот отвечал преуморительными знаками. Случилось, что приехал с Кавказа Лев Сергеевич и привез с собою красильный порошок, которым можно было совсем перекрасить волосы. Раз почтенные супруги куда-то отправились; остался один рыжий мальчик. Пушкин вздумал зазвать его и перекрасить. Нащокин, как сосед, которому за это пришлось бы иметь неприятности, уговорил удовольствоваться одним смехом".
Впрочем, признанному гению все сходило с рук.
Сам Пушкин очень любил дом Нащокина. Писал о нем: "Нащокин занят делами, а дом его такая бестолочь и ералаш, что голова кругом идет. С утра до вечера у него разные народы: игроки, отставные гусары, студенты, стряпчие, цыганы, шпионы, особенно заимодавцы. Всем вольный вход; всем до него нужда; всякий кричит, курит трубку, обедает, поет, пляшет; угла нет свободного - что делать?".
Гоголь же писал о Павле Воиновиче в таких словах: "Только на Руси можно было существовать таким образом. Не имея ничего, он угощал и хлебосольничал, и даже оказывал покровительство, поощрял всяких артистов, приезжавших в город, давал им у себя приют и квартиру. Если бы кто заглянул в дом его, находящийся в городе, он бы никак не узнал, кто в нем хозяин. Сегодня поп в ризах служил там молебен. Завтра давали репетицию французские актеры. В иной день какой-нибудь неизвестный никому в дому поселялся в самой гостиной с бумагами и заводил там кабинет, и это не смущало и не беспокоило никого в доме, как бы было житейское дело. Иногда по целым дням не бывало крохи в доме. Иногда же задавался в нем такой обед, который удовлетворял бы вкус утонченного гастронома, и хозяин праздничный, веселый, с осанкой богатого барина, с походкой человека, жизнь которого протекает в избытке и довольстве. Зато временами были такие тяжелые минуты, что другой бы, на его месте, повесился или застрелился".
После революции то историческое здание сделалось обыкновенным обывательским домом. Один из его обитателей, Александр Каплун вспоминал, как новый быт встраивался в старые стены: "Квартира в бельэтаже, туда вела мраморная лестница с бронзовыми шариками для крепления ковра. В квартире жило шесть семей. Четыре из них - мои родственники со стороны отца. Самую большую площадь занимал дядя Володя, тетя Аня (старшая сестра отца) и их дочь Мирочка, очень красивая и веселая девушка. Она стала учительницей, потом работала в "Труде". Сын, Марик Навицкий уже жил отдельно. Мы им очень гордились - известный эстрадный артист. Главная особенность дяди Володиных комнат - огромное количество книг. У нас, например, книг было не больше десятка: справочник Нине, автобиография Сталина (подарок отцу от сослуживцев), Краткий курс ВКПб и несколько моих сказок. Мама стала покупать книги много позже.
Три семьи жили в бывшей большой комнате. разделенной перегородками на три. Раньше там жила почти вся семья отца: моя бабушка, отец, два его брата и две сестры. Потом папа женился, и отгородили 11 м с одним окном, потом вышла замуж тетя Рива, женился дядя Митя, они разъехались на Самотеку и к Красным воротам. Женился дядя Яша. отгородили еще 11 м - получилось три комнаты…
У дяди Яши был сын - Мишка… Мишку воспитывали наиболее сурово. Это можно было регулярно слышать через перегородку. Воспитывала мать. В их комнате прыгали мы со шкафа на кровать с тремя подушками пирамидой, как бы с парашютом. Это также почти всегда кончалось воспитанием...
Про других соседей я почти ничего не знал. Помню только что мать Юрки Голубкова убило самосвалом. Она стояла на остановке троллейбуса с двумя поллитрами (первый раз праздновали день рождения сына). Проехал грузовик и ручкой заднего борта - прямо в висок. Она упала навзничь замертво. а бутылки, которые она прижимала к груди, сохранила.
В квартире было две кухни. Они соединялись маленьким коридорчиком с единственным на всю квартиру туалетом. Это, понятно, была самая горячая точка, особенно по утрам. Меня, слава богу, это не касалось - я имел личный горшок.
В нашей комнате была голландская печь. Другими сторонами она выходила к Мишке и на кухню. Комнату разделял надвое платяной шкаф. Между ним и дверью, напротив печки стояла железная полуторная Панцирная кровать с никелированными набалдашниками пирамидками и полированными деревянными панелями на спинках. К ним были прикреплены витиеватые, в стиле модерн никелированные штамповки. Кровать эта в свое время перекочевала на дачу, а теперь, после нескольких разграблений (в последний раз унесли входную дверь) я отвинтил замечательные панели и сейчас любуюсь ими в своем кабинете.
Ближе к окну стоял диван с полочкой, там жило семь фарфоровых слоников. Самый большой был вылеплен с большим количеством деталей, остальные - мал мала меньше - без подробностей. Наши слоники были много красивее тех, которые я видел в других домах. Очень жалко. что они куда-то пропали - замечательные были слоники. Там же стояла репродукция картины под стеклом "Иосиф Виссарионович Сталин на позициях под Москвой". Однажды я от избытка то ли чувств. то ли энергии бился спиной о спинку дивана. Это привело к падению Сталина с позициями углом мне на голову, рядом с макушкой. Крови было мало, но осталась вмятина на всю оставшуюся жизнь.
С другой стороны платяного шкафа находился очень красивый буфет, который. как оказалось, был изначально книжным шкафом у маминой мамы, часть ее приданого. Светлого дерева, в переплете верхних створок вставлены стекла, заклеенные с обратной стороны бумагой с ромбическим рисунком в желто-коричнево-черных тонах. Шкаф переехал на дачу, а теперь стоит в комнате у моей дочки и выполняет свою исконную функцию - хранит книги.
Рядом стояло "приданное" отца, из общежития - секция шкафа темного дерева (вишни?) с отличным зеркалом. Оно было еще и льстивым - уже школьником я обнаружил, почему я в нем кажусь более красивым, чем в других зеркалах. Оно изображало меня загорелым.
Вплотную к окну стоял письменный стол с двумя ящиками под столешницей. Под столом жил Ленин в виде барельефа на чугунной треугольной призме, весом в два утюга. Это тоже подарок сослуживцев отца. Он выполнял функцию просто тяжелой вещи. Не понимаю. почему я не спал на диване - мне стелили раскладушку. которая окончательно занимала все свободное место. Из-за недостатка места и купали меня на кухне в цинковой ванночке. Это было стыдно".
В доме не переводились всевозможные деликатесы: "Жили мы, как я тогда ощущал, лучше других. Я ел разную икру (не очень-то я ее любил, а паюсную так просто ненавидел - она прилипала к зубам, и они чесались от этого), ананасы (от них ужасно щипало в уголках рта, если съесть хотя бы половину дольки), финики - их я любил. О деньгах я тогда имел очень смутное представление, это была как-бы неприличная тема для разговора в семье. Единственный мой ориентир - торт "Фигурный" из шоколада, выставленный в кондитерской на улице Горького (между "Рыбой", где в мраморном бассейне плавали огромные сонные сомы, и "Арменией"). Торты я помню двух сортов: "Рог изобилия" и "Заяц". Большее впечатление, конечно, производил "Заяц". Цена - 100 руб., полюс абсолютной недоступности. Мне даже в голову не приходило заикнуться о нем, я молча любовался. Сейчас я расспросил маму о тогдашних доходах: она получала около 800 руб. (инженер-конструктор у Туполева), отец работал прорабом в Мосмонтажспецстрое (высотные дома, ВСНХ), а потом начальником учебной части во Всесоюзном учебном комбинате и получал 1500 руб. (Когда мы проходили мимо дома между Маяковкой и Воротниковским (теперь там посольство Аргентины), отец всегда просвещал насчет отделки фасада: "Пушонка" - стена вроде шершавой плитки шоколада".
И, конечно, нельзя обойти жизнь двора, со своими законами чести: "Во дворе мы играли в футбол ("три корнера - пенальти"). Всегда в одной команде. Меня ставили в ворота, потому что водить я не умел. Подозреваю, что команда много выиграла бы, если бы я не участвовал, но меня всегда брали в команду. Тогда я не задумывался, почему. Теперешние размышления приводят к альтернативе: или я был ябедой, и братья не хотели домашних скандалов, или причиной было простое мальчишеское благородство…
Двор наш был целым миром. Он состоял из нескольких пространств (анклавов). Собственно наш двор - сразу за нашим домом. Там росли несколько больших тополей, ронявших по весне потрясающие бордово-желтые сережки. Была еще и клумба без цветов. Параллельно нашему дому, в метрах двадцати возвышался восьмиэтажный домина. Его основание было на метр ниже нашего двора. Поэтому вдоль него проходил каменный ров, огороженный низеньким заборчиком. В нем здорово можно было прятаться. Справа от домины - проход в каменный мешок, там была одна из наших футбольных площадок. Далее, через арку модно попасть в другой двор, а оттуда на улицу Чехова. На четной стороне стоял длинный деревянный киоск с двумя или тремя высокими ступенями во всю длину, где продавались горячие, ужасно вкусные бублики. Он горел каждый год. Из каменного мешка был выход и на кольцо. Вдоль дома 10 по Воротниковскому растилалась бестравная земля, там мы тоже играли в фубол. После того, как мы все разъехались с Воротниковского, наше "футбольное поле" перекопали - что-то прокладывали и нашли горшок с серебряными монетами - об этом мы узнали из газет".