Последний приют Левитана

Дом Морозовых (Большой Трехсвятительский переулок, 1) построен в 1860-е годы по проекту архитектора Г. Черника.
История этого дома потрясающе богата на события. Впрочем, скорее, не дома, а землевладения. А может быть, даже и дома - ведь в середине позапрошлого столетия дом не строили с нуля - использовали сохранившиеся стены там, где это виделось рациональным.
Сначала эта симпатичная московская недвижимость принадлежала молдаванским господарям Кантемирам. После Кантемиров здесь обосновалась бригадирша Д. Лопухина, которая при своем доме основала частное, весьма престижное училище. В частности, в нем обучался А. И. Дельвиг, двоюродный брат стихотворца Антона Антоновича. Затем строение приобрел винный откупщик В. Кокарев. Кокарев произвел здесь смелые, однако, незамысловатые ремонтные работы и открыл гостиницу. Москвичи же терялись в оценках - дескать, дом новым владельцем был "куплен в развалинах, возобновлен самым безобразно-роскошным образом. Постояльцы здесь, однако же, селилсь, а значит, здание полностью устраивало нового хозяина.
По-настоящему же это место вошло в славу лишь когда там обосновалась М. Морозова - одна из умнейших и оригинальнейших москвичек того времени. Впрочем, дом этот принадлежал семье Морозовых еще при жизни ее мужа - Тимофея Саввича. Здесь же находилось и правление "Товарищества С. Морозова", которым тот руководил.
Предприниматель Н. А. Варенцов описывал тот дом в таких словах: "Недалеко от Ивановского монастыря, по Трехсвятительскому переулку и примыкающим к нему другим путаным переулкам, находилось большое владение Т. С. Морозова, огороженное каменной стеной с железной решеткой, с тянущимся по косогору садом, над куполами деревьев виднелся красивый особняк, в котором жили хозяева дома.
Слава о богатстве Морозова шла давно по Москве, и в простонародье составилось представление, что Морозов так богат, что даже хотел на доме своем сделать позолоченную крышу наподобие как это делалось на куполах церквей, да правительство этого ему не разрешило. Конечно, это была только болтовня, сам бы Морозов не стал делать такой глупости".
Тот же Варенцов рассказывал и о своем визите в здешнее правление: "Кабинет Морозова меня удивил своими большими размерами и деловой обстановкой: с картами и диаграммами на стенах, со шкафами, наполненными книгами, на столах в разных местах лежали планы новых построек. Посреди комнаты, ближе к окнам, стоял стол, за которым сидел Тимофей Саввич, спиной к свету. Морозов был выше среднего роста, плотно сложенный, с густыми седыми волосами, окладистой бородой. Как мне казалось, ему было лет около 70, когда говорил, то шепелявил.
Он, привстав, протянул мне руку и предложил сесть. Из поданной карточки он знал мое имя и отчество".
Тем не менее, супруга Тимофея Саввича была гораздо колоритнее. Она читала европейские журналы, и вместе с тем дружила со славянофилами. Последнее особо повлияло на Марию Федоровну - она не пользовалась электричеством (так как оно - от лукавого) и не принимала ванну, предпочитая старые и добрые протирания одеколоном.
Впрочем, более известен был ее сын Сергей - меценат, один из основателей Кустарного музея и художник. У него здесь подолгу гостил, а фактически, жил Левитан. Здесь же находились мастерские - самого хозяина и Исаака Ильича.
Правнук М. Морозовой писал: "Особой материнской лаской был отмечен младший сын Марии Федоровны Сергей Тимофеевич, хоть и не одобряла она его увлечения и образа жизни. Засиделся молодой человек в холостяках, содержал венгерку-плясунью, посещая ее аккуратно два раза в неделю - по системе доктора Фореля, обязательно в сопровождении своего домашнего доктора. Это бы еще куда ни шло - мужчина в соку, о здоровье своем думать обязан. Но вовсе уж блажь - деньги давать на какие-то кустарные промыслы, музей строить в Леонтьевском переулке, поселить в своей мастерской живописца какого-то по имени Исаак Левитан…
"И зачем, Свеженька, дался тебе, московскому барину, этот безродный евреенок?"
Однако и плясунью, и живописца младшему сыну-баловню можно простить. С него, с тихони, много не спросишь".
Кстати, тут же, в 1900 году Левитан и скончался. Его ранняя смерть потрясла и коллег по искусству, и в общем российскую интеллигенцию. Константин Коровин вспоминал: "Я встретил на Тверской Исаака Ильича. Щеки его ввалились, и глаза потухли. Он был одет щегольски, опирался на палку с золотым набалдашником. Сгорбленный, с тонкой перевязанной шелковым цветным шарфом шеей, он не понравился мне.
- Ты болен? - спросил я. - Ты очень изменился...
- Да, сердце, знаешь... Болит сердце...
- Плохо с Левитаном, - сказал мне и Антон Павлович, - плохо с сердцем...
А вскоре доктор и Беляев говорили у Мамонтова, что Левитан болен серьезно. Это было летом.
Левитан умирал.
- Закройте же окна! - просил он.
- Солнце светит, - отвечали ему, - зачем закрывать окна?!
- Закройте! И солнце - обман!.. Это были его последние слова".
А Паустовский так описывал его уход из жизни: "Исподволь, из года в год, у Левитана развивалась тяжелая сердечная болезнь, но ни он, ни близкие ему люди не знали о ней, пока она не дала первой бурной вспышки. Левитан не лечился. Он боялся идти к врачам, боялся услышать смертный приговор. Врачи, конечно, запретили бы Левитану общаться с природой, а это для него было равносильно смерти.
Левитан тосковал еще больше, чем в молодые годы. Все чаще он уходил в леса, - жил он в лето перед смертью около Звенигорода, - и там его находили плачущим и растерянным. Он знал, что ничто - ни врачи, ни спокойная жизнь, ни исступленно любимая им природа не могли отдалить приближавшийся конец. Зимой 1899 года врачи послали Левитана в Ялту. В то время в Ялте жил Чехов. Старые друзья встретились постаревшими, отчужденными. Левитан ходил, тяжело опираясь на палку, задыхался, всем говорил о близкой смерти. Он боялся ее и не скрывал этого. Сердце болело почти непрерывно.
Чехов тосковал по Москве, по северу. Несмотря на то, что море, по его собственным словам, было "большое", оно суживало мир. Кроме моря и зимней тихой Ялты, казалось, ничего не оставалось в жизни. Где-то очень далеко за Харьковом, за Курском и Орлом лежал снег, огни нищих деревень мигали сослепу в седую метель; она казалась милой и близкой сердцу, гораздо ближе беклиновских кипарисов и сладкого приморского воздуха. От этого воздуха часто болела голова. Милым казалось все: и леса, и речушки - всякие Пехорки и Вертушинки, и стога сена в пустынных вечерних полях, одинокие, освещенные мутной луной, как будто навсегда позабытые человеком.
Больной Левитан попросил у Чехова кусок картона и за полчаса набросал на нем масляными красками вечернее поле со стогами сена. Этот этюд Чехов вставил в камин около письменного стола и часто смотрел на него во время работы.
Зима в Ялте была сухая, солнечная, с моря дули тепловатые ветры. Левитан вспомнил свою первую поездку в Крым, и ему захотелось в горы. Его преследовало воспоминание об этой поездке, когда с вершины Ай-Петри он увидел у своих ног пустынное облачное небо. Над головой висело солнце, - здесь оно казалось гораздо ближе к земле, и желтоватый его свет бросал точные тени. Облачное небо дымилось внизу в пропастях и медленно подползало к ногам Левитана, закрывая сосновые леса.
Небо двигалось снизу, и это пугало Левитана так же, как пугала никогда неслыханная горная тишина. Изредка ее нарушал только шорох осыпи. Шифер сползал с откоса и раскачивал сухую колючую траву. Левитану хотелось в горы, он просил отвезти его на Ай-Петри, но ему в этом отказали - разреженный горный воздух мог оказаться для него смертельным.
Ялта не помогла. Левитан вернулся в Москву. Он почти не выходил из своего дома в Трехсвятительском переулке. Двадцать второго июля 1900 года он умер. Были поздние сумерки, когда первая звезда появляется над Москвой на страшной высоте и листва деревьев погружена в желтую пыль и в отсветы гаснущего солнца.
Лето было очень поздним. В июле еще доцветала сирень. Ее тяжелые заросли заполняли весь палисадник около дома. Запах листвы, сирени и масляных красок стоял в мастерской, где умирал Левитан, запах, преследовавший всю жизнь художника, передавшего на полотне печаль русской природы, - той природы, что так же, как и человек, казалось, ждала иных, радостных дней".
Именно из морозовского дома Левитана повезли на кладбище.

* * *
После революции - новая история. Дом был захвачен левыми эсерами, именно здесь они и оборудовали свою основную штаб-квартиру. А пришедший сюда для переговоров Ф. Дзержинский был ими просто-напросто задержан и посажен под замок.
В плену врага Дзержинский вел себя достойно. Комендант Кремля П. Д. Мальков писал: "Один из чекистов, сопровождавших Дзержинского во время его поездки в отряд Попова и находившихся вместе с Феликсом Эдмундовичем в течение суток в плену у левых эсеров, рассказывал мне на следующий день после ликвидации мятежа, как разговаривал безоружный, сидевший под арестом Дзержинский с вооруженным до зубов главарем тысячной банды мятежников предателем Поповым.
Попов каждые полчаса забегал в комнату, где находился Феликс Эдмундович и его товарищи, и сообщал "новости", одну нелепее другой, вроде того, что все московские войска перешли на сторону левых эсеров, что Кремль вот-вот капитулирует, и тому подобное.
Наконец выведенный из себя Дзержинский резко бросил Попову в лицо:
- Эй, вы, отдайте немедленно ваш револьвер!
- Револьвер? Зачем? - растерялся Попов.
- Чтобы вам, мерзавцу и изменнику, пустить пулю в лоб!"
Это событие чуть ли не до смерти перепугало Софью Сигизмундовну, супругу Феликса Эдмундовича. Один из современников, Ю. Герман так писал об этом: "Состояние здоровья Дзержинского было ужасающим. 1 июня 1917 года он принужден был уехать на месяц в Оренбургскую губернию, надеясь, что лечение кумысом принесет хоть какую-либо пользу. Софье Сигизмундовне, которая была в это время в Цюрихе, он написал (чтобы не слишком испугать ее при встрече), что увидит она не его самого, а лишь только его тень. Софья Сигизмундовна переживала трудные дни. Связи ни с Петроградом, ни с Москвой почти не было. О том, чтобы выехать в Россию к мужу, не могло быть и речи: сын Яцек болел.
В июле 1918 года швейцарские газеты сообщили об убийстве левыми эсерами германского посла Мирбаха и о том, что эсеры арестовали Дзержинского, который после убийства Мирбаха отправился в логово врага, чтобы самому арестовать убийц.
Какова же была радость Софьи Сигизмундовны, когда в Цюрихе поздним вечером она услышала под открытым окном такты из "Фауста" Гуно. Это был старый условный сигнал, которым Дзержинский давал знать о себе".
Действительно, восстание левых эсеров было подавлено за считанные дни. Домовладение же перепрофилировалось под учебные задачи - тут до сих пор размещается Московский институт электронного машиностроения.